pristalnaya: (Default)

Новый сборник ФРАМа

(уже , наверное, все успели нахвастаться, кроме меня)
В феврале уже в продаже:

"Тут и там. Русские инородные сказки-8"

Всех поздравляю!
Список прекрасной компании на сайте ФРАМа.
У меня там целая кучка рассказов -
восемь, что ли (с ума сойти!)...
Картинка увеличивается

А кто знает: в Киев теперь ФРАМовские книги совсем не везут?

________________________
pristalnaya: (Default)

Новый сборник ФРАМа

(уже , наверное, все успели нахвастаться, кроме меня)
В феврале уже в продаже:

"Тут и там. Русские инородные сказки-8"

Всех поздравляю!
Список прекрасной компании на сайте ФРАМа.
У меня там целая кучка рассказов -
восемь, что ли (с ума сойти!)...
Картинка увеличивается

А кто знает: в Киев теперь ФРАМовские книги совсем не везут?

________________________
pristalnaya: (Default)
Ура-ура! На сайте ФРАМА появилась информация о новых книгах сентября!

«Праздничная книга» в двух томах. Очень интересный и необычный проект.
Какие красивые обложки, прямо дух захватывает!
(картинки увеличиваются)

_____


Составитель Макс Фрай. Оглавление можно посмотреть на сайте ФРАМА:
том первый и том второй.
Там моих четыре рассказа - в отличной компании удивительных авторов. Горжусь и радуюсь. Всех поздравляю!
Теперь бы дождаться, когда можно будет подержать в руках…
pristalnaya: (Default)
Ура-ура! На сайте ФРАМА появилась информация о новых книгах сентября!

«Праздничная книга» в двух томах. Очень интересный и необычный проект.
Какие красивые обложки, прямо дух захватывает!
(картинки увеличиваются)

_____


Составитель Макс Фрай. Оглавление можно посмотреть на сайте ФРАМА:
том первый и том второй.
Там моих четыре рассказа - в отличной компании удивительных авторов. Горжусь и радуюсь. Всех поздравляю!
Теперь бы дождаться, когда можно будет подержать в руках…
pristalnaya: (Default)
Владек сидит в кресле вытянув длинные ноги в клетчатых пантуфлях, барабанит пальцами по подлокотнику и злится. Не проходит и дня, чтобы Ружена не попрекнула его хоть чем-то, хоть чашкой кофе, хоть куском мыла. Она думает, что сидеть весь день в кресле - это так приятно?
Да, допустим, ничего не делаю. Да, допустим, ни копейки в дом. Да, допустим, прирос, представь себе…
Владек поплотнее запахивает халат и закидывает ногу на ногу. Очень хочется курить.
Ружена стремительно проходит мимо него в спальню, потом обратно в ванную, нарочито громко хлопает дверцами шкафчиков, что-то роняет, ругается сквозь зубы, идёт на кухню, звенит посудой…
Собирается на работу. Так каждое утро. Истеричка!

* * *

- Да нет, это не выход, - говорит Ружена и отодвигает от себя пустую чашку. - Ну позвоню я ей, и что я скажу?
- Так и скажешь, - говорит Зося, - образумьте, мол, вашего сына, сил никаких нет!
- Ага, ты не знаешь его мать! - Ружена машет официанту и пальцем показывает на пустую чашку. - Проще сразу развестись!
Официант кивает и скрывается за стойкой. Через секунду он появляется с маленьким чайничком на подносе.
Зося ждёт, когда официант подольёт горячего кофе и отойдёт обратно к барной стойке, потом наклоняется и что-то шепчет Ружене прямо в ухо.
- Да ну тебя! - говорит Ружена, краснеет и с любопытством смотрит на официанта.
- Да ну тебя! - ещё раз говорит она, придвигает к себе чашку и сосредоточенно кладёт в неё поочерёдно три кусочка сахара.

* * *

- Очень хочется курить, - думает Владек. - Очень хочется курить, а нечего!
Он встаёт с кресла, медленно потягивается, запахивает халат и идёт на кухню. Там он забирается на табурет и долго шарит рукой между банок, стоящих на полке под самым потолком. Ничего не найдя, он слезает с табурета, чихает от посыпавшейся пыли, злится, отряхивает рукав халата.
- Истеричка! - говорит Владек вслух.
Он открывает холодильник, достаёт кусок Краковской колбасы и быстро ест, откусывая большими кусками. Продолжая есть, подходит к окну, опирается свободной рукой о подоконник и стоит так какое-то время.
Вдруг плечи его начинают как-то странно подёргиваться. И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы худого заросшего мужчину, который стоит, упёршись лбом в стекло, и давится рыданиями пополам с колбасой, поминутно всхлипывая и содрогаясь всем телом.

* * *

- Это сколько, получается, Владек не работает? - спрашивает Зося.
Они идут под руку вниз по улице, и Ружена пытается поправить волосы, но сумочка каждый раз сползает с плеча и повисает на локте. Они останавливаются, Зося терпеливо ждёт, пока Ружена поправит сумочку и уложит локон за ухо. Тогда они продолжают идти, чтобы через несколько шагов всё повторилось.
- Шесть месяцев уже, - говорит Ружена, поправляя волосы. - Полгода, представляешь? Да ладно бы, не работал. Ему лень даже из дому выйти! Он даже не бреется уже, представляешь?
- С трудом, - улыбается Зося, - хотела бы я на это посмотреть.
- Вот и посмотрела бы! Улыбается она! - Ружена высвобождает руку и демонстративно прячет её в карман. - Я скоро с ума сойду, вообще!
- Ну хочешь, я с ним поговорю? - Зося снова настойчиво берёт её под руку, и они продолжают идти вниз по улице. - Ну хочешь, прямо сейчас?
Ружена пожимает плечами и какое-то время идёт молча, глядя себе под ноги.
- И что? Ну вот что ты ему скажешь? - неуверенно спрашивает она.
- Ну, хотя бы пристыжу! Знаешь, иногда на мужчин это действует. Ой, вот был у меня один случай…

* * *

Владек слышит, как открываются дверцы лифта и кто-то разговаривает на лестничной площадке. Какой-то шум, звяканье ключей, смешки...
Владек быстро кладёт колбасу в холодильник и большими прыжками несётся в комнату. Там он усаживается в кресло, вытягивает ноги, скрещивает руки на груди и старается дышать ровнее.
Ружена включает в коридоре свет и тут же обнаруживает разбросанные клетчатые пантуфли.
- Так-так, - громко говорит она, глазами показывая Зосе на пантуфли, - проходи, Зосенька, проходи!
Она ведёт Зосю прямо в комнату, попутно поправляя сумочку на плече. Они останавливаются перед креслом:
- Вот, Зосенька, полюбуйся!
И обращаясь к Владеку:
- Хоть поднялся бы, что ли! У нас гости, между прочим!
Зося смотрит на пустое кресло и чувствует, как вниз по позвоночнику скатывается холодная капля. Она оглядывается, в надежде увидеть Владека на диване, или у окна, или хотя бы у двери, но в комнате никого нет. Ни-ко-го!
Зося стоит и смотрит, как Ружена разговаривает с пустым креслом, и думает: “Всё. Ружка помешалась. Какой ужас. Какой кашмар…”

* * *

Владек закидывает ногу на ногу и понимает, что потерял пантуфли по дороге из кухни. Он расстраивается и злится ещё больше.
Ружена заходит в комнату, встаёт прямо перед креслом, и снова начинаются обычные претензии. А, нет, сегодня что-то новенькое.
Гости? Какие такие гости? Владек вжимается в спинку и смотрит на дверь с раздражением, хотя и не без любопытства.
В коридоре как-то очень тихо. Владек смотрит на дверь и ждёт.
- Вот, Зосенька, полюбуйся! - говорит вдруг Ружена и улыбается в воздух.
Владеку становится не по себе. Он быстро оглядывает комнату. Да ну, он же не идиот, в самом деле. Никого нет! Никого и не может быть!
Владек смотрит, как Ружена разговаривает с воздухом, помогая себе жестами и ужимками, и у него сдают нервы.
- Ты дура??? - кричит он и страшно пучит глаза. - Ты что, полная дура?
Ружена от неожиданности роняет на пол сумочку, бледнеет и бежит на кухню. Владек идёт следом, задерживаясь в коридоре, чтобы надеть пантуфли. Ружена быстро забирается на подоконник, открывает форточку, высовывает голову и кричит:
- Помогите! На помощь!!! Кто-нибудь, помогите!
И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы лишь битые стёкла заброшенного дома и кусок грязной занавески, колышимой сквозняками.


Photobucket
pristalnaya: (Default)
Владек сидит в кресле вытянув длинные ноги в клетчатых пантуфлях, барабанит пальцами по подлокотнику и злится. Не проходит и дня, чтобы Ружена не попрекнула его хоть чем-то, хоть чашкой кофе, хоть куском мыла. Она думает, что сидеть весь день в кресле - это так приятно?
Да, допустим, ничего не делаю. Да, допустим, ни копейки в дом. Да, допустим, прирос, представь себе…
Владек поплотнее запахивает халат и закидывает ногу на ногу. Очень хочется курить.
Ружена стремительно проходит мимо него в спальню, потом обратно в ванную, нарочито громко хлопает дверцами шкафчиков, что-то роняет, ругается сквозь зубы, идёт на кухню, звенит посудой…
Собирается на работу. Так каждое утро. Истеричка!

* * *

- Да нет, это не выход, - говорит Ружена и отодвигает от себя пустую чашку. - Ну позвоню я ей, и что я скажу?
- Так и скажешь, - говорит Зося, - образумьте, мол, вашего сына, сил никаких нет!
- Ага, ты не знаешь его мать! - Ружена машет официанту и пальцем показывает на пустую чашку. - Проще сразу развестись!
Официант кивает и скрывается за стойкой. Через секунду он появляется с маленьким чайничком на подносе.
Зося ждёт, когда официант подольёт горячего кофе и отойдёт обратно к барной стойке, потом наклоняется и что-то шепчет Ружене прямо в ухо.
- Да ну тебя! - говорит Ружена, краснеет и с любопытством смотрит на официанта.
- Да ну тебя! - ещё раз говорит она, придвигает к себе чашку и сосредоточенно кладёт в неё поочерёдно три кусочка сахара.

* * *

- Очень хочется курить, - думает Владек. - Очень хочется курить, а нечего!
Он встаёт с кресла, медленно потягивается, запахивает халат и идёт на кухню. Там он забирается на табурет и долго шарит рукой между банок, стоящих на полке под самым потолком. Ничего не найдя, он слезает с табурета, чихает от посыпавшейся пыли, злится, отряхивает рукав халата.
- Истеричка! - говорит Владек вслух.
Он открывает холодильник, достаёт кусок Краковской колбасы и быстро ест, откусывая большими кусками. Продолжая есть, подходит к окну, опирается свободной рукой о подоконник и стоит так какое-то время.
Вдруг плечи его начинают как-то странно подёргиваться. И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы худого заросшего мужчину, который стоит, упёршись лбом в стекло, и давится рыданиями пополам с колбасой, поминутно всхлипывая и содрогаясь всем телом.

* * *

- Это сколько, получается, Владек не работает? - спрашивает Зося.
Они идут под руку вниз по улице, и Ружена пытается поправить волосы, но сумочка каждый раз сползает с плеча и повисает на локте. Они останавливаются, Зося терпеливо ждёт, пока Ружена поправит сумочку и уложит локон за ухо. Тогда они продолжают идти, чтобы через несколько шагов всё повторилось.
- Шесть месяцев уже, - говорит Ружена, поправляя волосы. - Полгода, представляешь? Да ладно бы, не работал. Ему лень даже из дому выйти! Он даже не бреется уже, представляешь?
- С трудом, - улыбается Зося, - хотела бы я на это посмотреть.
- Вот и посмотрела бы! Улыбается она! - Ружена высвобождает руку и демонстративно прячет её в карман. - Я скоро с ума сойду, вообще!
- Ну хочешь, я с ним поговорю? - Зося снова настойчиво берёт её под руку, и они продолжают идти вниз по улице. - Ну хочешь, прямо сейчас?
Ружена пожимает плечами и какое-то время идёт молча, глядя себе под ноги.
- И что? Ну вот что ты ему скажешь? - неуверенно спрашивает она.
- Ну, хотя бы пристыжу! Знаешь, иногда на мужчин это действует. Ой, вот был у меня один случай…

* * *

Владек слышит, как открываются дверцы лифта и кто-то разговаривает на лестничной площадке. Какой-то шум, звяканье ключей, смешки...
Владек быстро кладёт колбасу в холодильник и большими прыжками несётся в комнату. Там он усаживается в кресло, вытягивает ноги, скрещивает руки на груди и старается дышать ровнее.
Ружена включает в коридоре свет и тут же обнаруживает разбросанные клетчатые пантуфли.
- Так-так, - громко говорит она, глазами показывая Зосе на пантуфли, - проходи, Зосенька, проходи!
Она ведёт Зосю прямо в комнату, попутно поправляя сумочку на плече. Они останавливаются перед креслом:
- Вот, Зосенька, полюбуйся!
И обращаясь к Владеку:
- Хоть поднялся бы, что ли! У нас гости, между прочим!
Зося смотрит на пустое кресло и чувствует, как вниз по позвоночнику скатывается холодная капля. Она оглядывается, в надежде увидеть Владека на диване, или у окна, или хотя бы у двери, но в комнате никого нет. Ни-ко-го!
Зося стоит и смотрит, как Ружена разговаривает с пустым креслом, и думает: “Всё. Ружка помешалась. Какой ужас. Какой кашмар…”

* * *

Владек закидывает ногу на ногу и понимает, что потерял пантуфли по дороге из кухни. Он расстраивается и злится ещё больше.
Ружена заходит в комнату, встаёт прямо перед креслом, и снова начинаются обычные претензии. А, нет, сегодня что-то новенькое.
Гости? Какие такие гости? Владек вжимается в спинку и смотрит на дверь с раздражением, хотя и не без любопытства.
В коридоре как-то очень тихо. Владек смотрит на дверь и ждёт.
- Вот, Зосенька, полюбуйся! - говорит вдруг Ружена и улыбается в воздух.
Владеку становится не по себе. Он быстро оглядывает комнату. Да ну, он же не идиот, в самом деле. Никого нет! Никого и не может быть!
Владек смотрит, как Ружена разговаривает с воздухом, помогая себе жестами и ужимками, и у него сдают нервы.
- Ты дура??? - кричит он и страшно пучит глаза. - Ты что, полная дура?
Ружена от неожиданности роняет на пол сумочку, бледнеет и бежит на кухню. Владек идёт следом, задерживаясь в коридоре, чтобы надеть пантуфли. Ружена быстро забирается на подоконник, открывает форточку, высовывает голову и кричит:
- Помогите! На помощь!!! Кто-нибудь, помогите!
И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы лишь битые стёкла заброшенного дома и кусок грязной занавески, колышимой сквозняками.


Photobucket
pristalnaya: (Default)
Пани Борткова откинула одеяло, тяжело спустила ноги с кровати и посмотрела в окно. На улице было пасмурно и туманно.
- Ах, дура-дура! - тут же подумала пани Борткова.
Она же прекрасно знает, что воспоминания про сон улетучиваются, как только посмотришь в окно. Знает, но забывает каждый раз. А сон был хороший. И если закрыть глаза, то, может быть…
Но нет, пани Борткова вздохнула, нащупала ногами тапочки и пошлёпала в ванную. Там она открыла кран и подождала, пока пойдёт тёплая вода, подставила зубную щётку под струю и посмотрела в зеркало. На щеках у Франтишека отчётливо проступала двухдневная щетина. Он провёл рукой от шеи до скулы, поставил зубную щётку обратно в стакан и взял станок для бритья.
- А мог бы побриться с вечера, - подумал Франтишек. - А мог бы, вообще, запустить бороду.
Он густо наложил пену для бритья на подбородок и повертел головой. Нет, борода ему, определённо, не идёт. А усы не нравятся его подружке.
- Ну и подумаешь, не нравятся! Кто её, вообще, будет спрашивать? - подумал Франтишек и привычными движениями заёрзал станком по щеке.
Потом он вернулся в комнату, открыл платяной шкаф и задумался.
Долго думать Хелена не умела. Выбор между синим платьем и серым брючным костюмом решился в пользу платья. Хелена какое-то время рассматривала своё отражение в трельяже, то втягивая живот, то выпячивая грудь. В целом, она была собой довольна - каких-то две недели диеты, а результаты уже видны. Часы показывали без четверти, а значит, было ещё время спокойно выпить чашечку кофе.
Хелена, напевая, вошла в кухню, достала из шкафчика кофемолку, насыпала в неё две большие горсти кофейных зёрен и посмотрела в зеркальную дверцу. Очки у пана Кацпера запотели, поэтому он снял их и долго протирал краем занавески. Потом надел и снова посмотрел в зеркальную дверцу.
- Так и есть! - подумал с досадой пан Кацпер. - Снова пора стричься!
Стричься приходилось теперь чаще, чем два раза в месяц. По неизвестной причине волосы стали расти быстрее, и торчали в разные стороны вороньим гнездом, совершенно не желая слушаться расчёски. Обидней всего было то, что росли они строго по кругу, оставляя на макушке аккуратную блестящую лысину. Настроение как-то сразу пропало, и кофе расхотелось.
Пан Кацпер взял из вазочки половинку несвежего печенья и пошёл в коридор одеваться.
Мужская парикмахерская была рядом, буквально в соседнем доме, но лучше надеть шляпу - всё равно причесаться нормально не получится, да и сыро на улице. Агнешке всегда шли шляпки. Она разглядывала себя в трюмо, заправляя за ухо тёмный локон.
- Красная помада будет лучше, чем розовая, - подумала Агнешка. - К такой шляпке лучше подойдёт красное!
Она аккуратно накрасила губки, спрятала помаду в сумочку, туда же сложила маленькое круглое зеркальце, записную книжку и перчатки. Агнешка взяла тонкий длинный зонтик, вышла из квартиры, закрыла дверь на оба замка и вызвала лифт.

На первом этаже профессор Лисовски ругался с консьержкой Рузей.
Он жал на кнопку вызова и потрясал свёрнутой в трубочку газетой.
- Это переходит всякие границы! - возмущался профессор. - А к вопросу о моей корреспонденции мы ещё вернёмся, пани Рузя!
- Да не было Вам никакой корреспонденции, - оправдывалась Рузя. - Ну, ей-богу, не было, пан профессор! Да что ж я специально, что ли?
- Ой, не надо вот этого! - морщил лицо пан Лисовски. - Вы и коврик мой криво стелили не специально, и квитанцию в прошлом месяце потеряли не специально… Да где ж этот лифт? Безобразие!
И немедленно в лифте что-то щёлкнуло, открылись дверцы, и пан Лисовски сделал шаг в сторону, пропуская выходящих. Но выходящих не оказалось. Профессор вопросительно посмотрел на консьержку и заглянул в кабину лифта. Там, прислонённый к зеркалу, стоял тонкий женский зонтик. Профессор снова вопросительно посмотрел на консьержку. Та пожала плечами.
- По-вашему, пани Рузя, это тоже не специально? - он махнул свёрнутой газетой в направлении зонтика. - Я же говорю, безобразие!
Пан Лисовски вошёл в лифт, демонстративно повернулся к зонтику спиной, и, прежде, чем закрылись дверцы, взглянул на себя в зеркало.

__________________________
(рисунок Евгения Иванова)
pristalnaya: (Default)
Пани Борткова откинула одеяло, тяжело спустила ноги с кровати и посмотрела в окно. На улице было пасмурно и туманно.
- Ах, дура-дура! - тут же подумала пани Борткова.
Она же прекрасно знает, что воспоминания про сон улетучиваются, как только посмотришь в окно. Знает, но забывает каждый раз. А сон был хороший. И если закрыть глаза, то, может быть…
Но нет, пани Борткова вздохнула, нащупала ногами тапочки и пошлёпала в ванную. Там она открыла кран и подождала, пока пойдёт тёплая вода, подставила зубную щётку под струю и посмотрела в зеркало. На щеках у Франтишека отчётливо проступала двухдневная щетина. Он провёл рукой от шеи до скулы, поставил зубную щётку обратно в стакан и взял станок для бритья.
- А мог бы побриться с вечера, - подумал Франтишек. - А мог бы, вообще, запустить бороду.
Он густо наложил пену для бритья на подбородок и повертел головой. Нет, борода ему, определённо, не идёт. А усы не нравятся его подружке.
- Ну и подумаешь, не нравятся! Кто её, вообще, будет спрашивать? - подумал Франтишек и привычными движениями заёрзал станком по щеке.
Потом он вернулся в комнату, открыл платяной шкаф и задумался.
Долго думать Хелена не умела. Выбор между синим платьем и серым брючным костюмом решился в пользу платья. Хелена какое-то время рассматривала своё отражение в трельяже, то втягивая живот, то выпячивая грудь. В целом, она была собой довольна - каких-то две недели диеты, а результаты уже видны. Часы показывали без четверти, а значит, было ещё время спокойно выпить чашечку кофе.
Хелена, напевая, вошла в кухню, достала из шкафчика кофемолку, насыпала в неё две большие горсти кофейных зёрен и посмотрела в зеркальную дверцу. Очки у пана Кацпера запотели, поэтому он снял их и долго протирал краем занавески. Потом надел и снова посмотрел в зеркальную дверцу.
- Так и есть! - подумал с досадой пан Кацпер. - Снова пора стричься!
Стричься приходилось теперь чаще, чем два раза в месяц. По неизвестной причине волосы стали расти быстрее, и торчали в разные стороны вороньим гнездом, совершенно не желая слушаться расчёски. Обидней всего было то, что росли они строго по кругу, оставляя на макушке аккуратную блестящую лысину. Настроение как-то сразу пропало, и кофе расхотелось.
Пан Кацпер взял из вазочки половинку несвежего печенья и пошёл в коридор одеваться.
Мужская парикмахерская была рядом, буквально в соседнем доме, но лучше надеть шляпу - всё равно причесаться нормально не получится, да и сыро на улице. Агнешке всегда шли шляпки. Она разглядывала себя в трюмо, заправляя за ухо тёмный локон.
- Красная помада будет лучше, чем розовая, - подумала Агнешка. - К такой шляпке лучше подойдёт красное!
Она аккуратно накрасила губки, спрятала помаду в сумочку, туда же сложила маленькое круглое зеркальце, записную книжку и перчатки. Агнешка взяла тонкий длинный зонтик, вышла из квартиры, закрыла дверь на оба замка и вызвала лифт.

На первом этаже профессор Лисовски ругался с консьержкой Рузей.
Он жал на кнопку вызова и потрясал свёрнутой в трубочку газетой.
- Это переходит всякие границы! - возмущался профессор. - А к вопросу о моей корреспонденции мы ещё вернёмся, пани Рузя!
- Да не было Вам никакой корреспонденции, - оправдывалась Рузя. - Ну, ей-богу, не было, пан профессор! Да что ж я специально, что ли?
- Ой, не надо вот этого! - морщил лицо пан Лисовски. - Вы и коврик мой криво стелили не специально, и квитанцию в прошлом месяце потеряли не специально… Да где ж этот лифт? Безобразие!
И немедленно в лифте что-то щёлкнуло, открылись дверцы, и пан Лисовски сделал шаг в сторону, пропуская выходящих. Но выходящих не оказалось. Профессор вопросительно посмотрел на консьержку и заглянул в кабину лифта. Там, прислонённый к зеркалу, стоял тонкий женский зонтик. Профессор снова вопросительно посмотрел на консьержку. Та пожала плечами.
- По-вашему, пани Рузя, это тоже не специально? - он махнул свёрнутой газетой в направлении зонтика. - Я же говорю, безобразие!
Пан Лисовски вошёл в лифт, демонстративно повернулся к зонтику спиной, и, прежде, чем закрылись дверцы, взглянул на себя в зеркало.

__________________________
(рисунок Евгения Иванова)
pristalnaya: (Default)

Вся лента пестрит этими чудесными картинками.
Наконец-то "Вавилонский голландец" увидел свет!
Это был грандиозный проект!
Я ужасно рада и очень горда, что мне довелось в нём поучаствовать.

У меня там "В двух словах"
и "Ветер из созвездия Псов"

Поздравляю всех авторов и читателей и выражаю благодарность составителю и всем причастным.
Большому кораблю – большое плаванье!


____________________________________
pristalnaya: (Default)

Вся лента пестрит этими чудесными картинками.
Наконец-то "Вавилонский голландец" увидел свет!
Это был грандиозный проект!
Я ужасно рада и очень горда, что мне довелось в нём поучаствовать.

У меня там "В двух словах"
и "Ветер из созвездия Псов"

Поздравляю всех авторов и читателей и выражаю благодарность составителю и всем причастным.
Большому кораблю – большое плаванье!


____________________________________
pristalnaya: (Default)
- А он тогда скажет: «Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем?»
- А я ему отвечу: «Нет, не кажется!»
Марика посмотрела на сестру с восхищением. Вот кому достался гордый нрав, смелость и фамильное упрямство. Дочь своего отца!
Лидия сидела у зеркала и расчёсывала длинные тонкие волосы благородного медного оттенка, далеко отводя острый локоток, и сосредоточенно хмурила бровки.
- А если он скажет: «Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи?» - спросила Марика и поудобнее устроилась на постели, поджав под себя ноги.
- А я ему отвечу: «Нет, не думаю!» - сказала Лидия, не оборачиваясь.
«Я бы умерла от страха», - подумала Марика, но вслух спросила:
- А если он скажет: «Не будете ли Вы так любезны, выбросить все эти глупости из головы?»
- Я ему отвечу: «Нет, не буду!»
- Ох! – вырвалось у Марики.
Лидия строго посмотрела на неё через зеркало, положила гребень на полочку и встала с пуфика.
- Ну ты-то хоть не думаешь, что надо высылать из страны каждого, кто боится драконов?
- Но рыцарь – не каждый. Рыцарь не должен… - шёпотом начала Марика.
- Ай, перестань! – перебила её Лидия. – Рыцарь должен восхищаться Моим Высочеством, а это он делает отменно!
- Но ты же не станешь говорить об этом с папенькой?
- Стану! Очень даже стану! – Лидия гордо вздёрнула острый носик. – Прямо сейчас пойду и поговорю!
«Королева! Как есть королева!» - подумала Марика и проводила сестру восхищённым взглядом.
Потом она слезла с постели, подошла к зеркалу, долго придирчиво рассматривала свои непослушные рыжие кудри, носик-пуговку, веснушки на щеках, несколько раз пыталась нахмурить бровки и состроить строгое лицо. Вздохнув, она показала язык своему отражению и поспешно вышла из спальни.


- Не может быть и речи! – услышала Марика в конце коридора.
Она тихонько подошла к королевским покоям и замерла, прислонившись ухом к высокой двери.
- Вы моя старшая дочь! Вам не кажется, что это недостойно? – кричал король.
- Да, папенька, - бормотала Лидия.
Марика представила, как Его Величество мерит шагами комнату, и каждый раз, разворачиваясь, нервно одёргивает край мантии, и та взлетает, как крыло дракона.
Марика даже прикрыла глаза от страха.
- Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи? – спрашивал король.
- Да, папенька, - начала хныкать Лидия.
- Скажите спасибо, что я не велел его казнить, а лишь выслал из королевства!
Лидия шмыгала носом.
- Придумала тоже! – не унимался король. – Замуж за труса!
- И что? И что? – не выдержала Лидия. – Ваша младшая дочь, вообще, хочет замуж за дракона! И что?
Марика почувствовала, как кровь отливает от лица. Колени вдруг подкосились, и она опустилась на пол, зажимая рукой рот.
- Вон!!! – заорал король. – Вон, я сказал!!!
Лидия выскочила из двери и понеслась по коридору, не замечая никого вокруг.


Вечером Марика заглянула в королевские покои. Король сидел в высоком кресле в синих семейных трусах и мантии на голое тело. Парик и корона лежали рядом на столике, вместе с сердечными каплями и уксусным компрессом.
Услышав, как отворяется дверь, король быстро запахнул мантию и потянулся за короной.
- Я принесла вам клюквенный морс, - сказала тихо Марика, не двигаясь с места. – Сладкий, как вы любите.
- Ну давай же сюда, - заворчал король недовольно и обмяк в кресле, - чего стоишь?
Марика подошла и поставила на столик графин и бокал.
Король пошевелил босыми пальцами ног.
- А ну-ка отойди вон туда, к окну.
Марика отошла к окну, поправила кружевной воротничок и заложила за ухо непослушную рыжую прядь.
- А ну-ка, посмотри на меня. Ничего не замечаешь?
- Что я должна заметить, Ваше Величество?
- Ну, смотри-смотри! Совсем ничего? – король поудобнее устроился в кресле.
- Ничего, - Марика пожала плечами.
- Я не достаю ногами до пола! – сказал король. – Видишь? Совсем усох. Старый совсем…
- Что вы, папенька! – Марика бросилась к королю и уткнулась ему в грудь. – Что вы такое говорите!
- Ладно-ладно, - заворчал король, отстраняясь. – Давай свой морс.
Марика налила половину бокала и посмотрела вопросительно на короля. Тот кивнул, и она долила ещё немного.


Его Величество сделал несколько глотков, довольно сощурился и поставил бокал на столик.
- Что тут мне Лидия говорила сегодня? Что-то про дракона? – как бы, между прочим, спросил он. – Что он как бы тебе нравится, что ли?
- Нравится, - тихо сказала Марика.
- Вы понимаете, что вы сейчас сказали? – король вдруг перешёл на официальный тон и даже выпрямил спину.
- Понимаю, - сказала Марика, опустив глаза.
- Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем? – спросил король громче.
- Нет, не кажется! – сказала Марика.
- Не будете ли Вы так любезны, немедленно выбросить эти мысли из головы? – закричал король, соскочил с кресла и прямо босиком зашагал по комнате.
- Нет, не буду! – уверенно сказала Марика.
- Ах так, значит? – король комкал края мантии. – Значит, вот тааак?
Марика молчала.
- Подите вон, дочь моя! – король топнул босой ногой и скривился от боли. – И извольте пообещать, что завтра же вы забудете все эти глупости!
- Нет! – громко сказала Марика. - Нет, нет и нет!
Она повернулась, медленно вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь, и только тогда дала волю слезам.
Король какое-то время постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом забрался в кресло и пошевелил пальцами ног.
- Дочь своего отца! – сказал он восхищённо и взял со столика бокал с морсом.

__________________________________
рисунок Михаила Марченка
pristalnaya: (Default)
- А он тогда скажет: «Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем?»
- А я ему отвечу: «Нет, не кажется!»
Марика посмотрела на сестру с восхищением. Вот кому достался гордый нрав, смелость и фамильное упрямство. Дочь своего отца!
Лидия сидела у зеркала и расчёсывала длинные тонкие волосы благородного медного оттенка, далеко отводя острый локоток, и сосредоточенно хмурила бровки.
- А если он скажет: «Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи?» - спросила Марика и поудобнее устроилась на постели, поджав под себя ноги.
- А я ему отвечу: «Нет, не думаю!» - сказала Лидия, не оборачиваясь.
«Я бы умерла от страха», - подумала Марика, но вслух спросила:
- А если он скажет: «Не будете ли Вы так любезны, выбросить все эти глупости из головы?»
- Я ему отвечу: «Нет, не буду!»
- Ох! – вырвалось у Марики.
Лидия строго посмотрела на неё через зеркало, положила гребень на полочку и встала с пуфика.
- Ну ты-то хоть не думаешь, что надо высылать из страны каждого, кто боится драконов?
- Но рыцарь – не каждый. Рыцарь не должен… - шёпотом начала Марика.
- Ай, перестань! – перебила её Лидия. – Рыцарь должен восхищаться Моим Высочеством, а это он делает отменно!
- Но ты же не станешь говорить об этом с папенькой?
- Стану! Очень даже стану! – Лидия гордо вздёрнула острый носик. – Прямо сейчас пойду и поговорю!
«Королева! Как есть королева!» - подумала Марика и проводила сестру восхищённым взглядом.
Потом она слезла с постели, подошла к зеркалу, долго придирчиво рассматривала свои непослушные рыжие кудри, носик-пуговку, веснушки на щеках, несколько раз пыталась нахмурить бровки и состроить строгое лицо. Вздохнув, она показала язык своему отражению и поспешно вышла из спальни.


- Не может быть и речи! – услышала Марика в конце коридора.
Она тихонько подошла к королевским покоям и замерла, прислонившись ухом к высокой двери.
- Вы моя старшая дочь! Вам не кажется, что это недостойно? – кричал король.
- Да, папенька, - бормотала Лидия.
Марика представила, как Его Величество мерит шагами комнату, и каждый раз, разворачиваясь, нервно одёргивает край мантии, и та взлетает, как крыло дракона.
Марика даже прикрыла глаза от страха.
- Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи? – спрашивал король.
- Да, папенька, - начала хныкать Лидия.
- Скажите спасибо, что я не велел его казнить, а лишь выслал из королевства!
Лидия шмыгала носом.
- Придумала тоже! – не унимался король. – Замуж за труса!
- И что? И что? – не выдержала Лидия. – Ваша младшая дочь, вообще, хочет замуж за дракона! И что?
Марика почувствовала, как кровь отливает от лица. Колени вдруг подкосились, и она опустилась на пол, зажимая рукой рот.
- Вон!!! – заорал король. – Вон, я сказал!!!
Лидия выскочила из двери и понеслась по коридору, не замечая никого вокруг.


Вечером Марика заглянула в королевские покои. Король сидел в высоком кресле в синих семейных трусах и мантии на голое тело. Парик и корона лежали рядом на столике, вместе с сердечными каплями и уксусным компрессом.
Услышав, как отворяется дверь, король быстро запахнул мантию и потянулся за короной.
- Я принесла вам клюквенный морс, - сказала тихо Марика, не двигаясь с места. – Сладкий, как вы любите.
- Ну давай же сюда, - заворчал король недовольно и обмяк в кресле, - чего стоишь?
Марика подошла и поставила на столик графин и бокал.
Король пошевелил босыми пальцами ног.
- А ну-ка отойди вон туда, к окну.
Марика отошла к окну, поправила кружевной воротничок и заложила за ухо непослушную рыжую прядь.
- А ну-ка, посмотри на меня. Ничего не замечаешь?
- Что я должна заметить, Ваше Величество?
- Ну, смотри-смотри! Совсем ничего? – король поудобнее устроился в кресле.
- Ничего, - Марика пожала плечами.
- Я не достаю ногами до пола! – сказал король. – Видишь? Совсем усох. Старый совсем…
- Что вы, папенька! – Марика бросилась к королю и уткнулась ему в грудь. – Что вы такое говорите!
- Ладно-ладно, - заворчал король, отстраняясь. – Давай свой морс.
Марика налила половину бокала и посмотрела вопросительно на короля. Тот кивнул, и она долила ещё немного.


Его Величество сделал несколько глотков, довольно сощурился и поставил бокал на столик.
- Что тут мне Лидия говорила сегодня? Что-то про дракона? – как бы, между прочим, спросил он. – Что он как бы тебе нравится, что ли?
- Нравится, - тихо сказала Марика.
- Вы понимаете, что вы сейчас сказали? – король вдруг перешёл на официальный тон и даже выпрямил спину.
- Понимаю, - сказала Марика, опустив глаза.
- Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем? – спросил король громче.
- Нет, не кажется! – сказала Марика.
- Не будете ли Вы так любезны, немедленно выбросить эти мысли из головы? – закричал король, соскочил с кресла и прямо босиком зашагал по комнате.
- Нет, не буду! – уверенно сказала Марика.
- Ах так, значит? – король комкал края мантии. – Значит, вот тааак?
Марика молчала.
- Подите вон, дочь моя! – король топнул босой ногой и скривился от боли. – И извольте пообещать, что завтра же вы забудете все эти глупости!
- Нет! – громко сказала Марика. - Нет, нет и нет!
Она повернулась, медленно вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь, и только тогда дала волю слезам.
Король какое-то время постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом забрался в кресло и пошевелил пальцами ног.
- Дочь своего отца! – сказал он восхищённо и взял со столика бокал с морсом.

__________________________________
рисунок Михаила Марченка
pristalnaya: (Default)
Люська стоит посреди двора, широко расставив кривенькие ножки, и ревёт во весь голос.
С одной стороны к ней бежит Дзюбина мать тётя Зоя, а с другой – Степановна, соседка.
Дзюба стоит, опершись спиной об угол сарая, и флегматично ковыряет в носу.
- Ты что ей сделал, ирод? – кричит ему мать на бегу. – Что ты ей опять сделал?
Она приседает возле Люськи и начинает осматривать её и ощупывать. Люська послушно даёт осмотреть одну руку, потом другую. При этом она не прекращает реветь на всю улицу, время от времени поворачиваясь в сторону Дзюбы и трагично выпучивая глаза.
Тётя Зоя осматривает ей голову, заглядывает в рот, щупает коленки.
- Люсенька, что? – спрашивает она, уступая место подоспевшей Степановне. – Да что ж такое?
Степановна проделывает ту же процедуру, потом легонько встряхивает Люську за плечи, от чего та начинает реветь громче и тоньше.

- Ну ты дурак, Дзюба, - говорю я шёпотом, - она же наябедничает.
- Ничего, зато запомнит!
- Она же мелкая ещё, жалко, - говорю я.
- Посмотрел бы я на тебя, Костя, если б это твоя сеструха была, - Дзюба виртуозно сплёвывает сквозь зубы. – Она меня, знаешь, как бате закладывает! А батя мне потом, знаешь, что?..
И пока все заняты ревущей Люськой мы тихонько ретируемся через забор и, нырнув между кустов крыжовника, выходим на улицу с другой стороны соседского двора.

Дзюба отряхивает штаны, пятясь от калитки, я открываю рот, чтобы сказать ему «стой!», но не успеваю, и Дзюба врезается прямо в проходящую мимо Дашку Ерохину. Вдобавок ко всему он наступает ей на ногу, и на белом Дашкином носочке остаётся грязный овальный след.
- Ой, - говорит Дзюба, и у него краснеют уши и шея.
Ему ужасно неловко, он не знает, что сказать, вдруг приседает и начинает тереть след на Дашкином носке, сперва рукой, потом рукавом. Дашка смеётся, убирает ногу и бьёт Дзюбу по голове пустым пакетом.
- Что там у вас Люська так плачет? Это же Люська плачет? – спрашивает она, кокетливо одёргивая цветастое платьице.
- Она жвачку проглотила, - говорю я. - А Дзюба сказал, что она теперь умрёт.
- Не просто жвачку! – Дзюба вдруг обретает дар речи. – А польскую жвачку, которую я у Фильки выменял на магнит!

Я знаю, что дело не в магните. Эту жвачку (страшная редкость по нашим временам) Дзюба припрятал как раз для Дашки Ерохиной.
А Люська нашла и съела.
А теперь ревёт, потому что брату верит безоговорочно, хотя и бесконечно ябедничает на него отцу.
- Что же ты её, бедную, так напугал? – спрашивает Дашка Дзюбу безо всякого сожаления в голосе и поглядывает на меня украдкой.
- Чтобы знала! – ворчит Дзюба, прослеживая Дашкин взгляд.
Ерохина закладывает за ухо непослушную прядь, но делает это очень медленно, чтобы мы успели разглядеть её новые часики – маленькие, аккуратные, на блестящем тёмно-сером ремешке.
Но я вижу не новые часы, а тонкую царапину на запястье, чуть ниже застёжки, маленькую царапину на узком Дашкином запястье, рядом с бледной голубой жилкой. И мне вдруг становится тяжело дышать, и начинает ныть где-то в животе, сладко и странно.
- Пошли, - говорит мне Дзюба и толкает меня в бок. – Чего встал? Пошли!
- Красивые часы, - говорю я, чтобы что-то сказать.
Дашка медленно подносит руку к глазам.
- Ой, уже половина второго! – говорит она с выражением. – Сейчас гастроном закроют!
Мы с Дзюбой стоим и смотрим, как Дашка Ерохина бежит вниз по улице, размахивая пустым пакетом.

Остаток дня Дзюба дуется на меня, а на все вопросы только отмахивается, чем ужасно меня злит. Я не сделал ничего плохого, но всё равно чувствую себя виноватым.
- Мне эта Ерохина ни капельки не нравится, если ты из-за этого! – оправдываюсь я. – Ну, честно!
- Меня это не интересует, - холодно отвечает Дзюба, не глядя мне в глаза.
Но я-то знаю, что интересует! Ещё как интересует! Но если я скажу об этом вслух, мы точно поссоримся.
Странная вещь: нет ничего такого, о чём мы с Дзюбой не можем разговаривать. Но когда дело касается Дашки, Дзюба ведёт себя, как дурак.
Мы сидим на ящике за гаражами и курим ворованную «беломорину».
- Ты дурак, Дзюба, - говорю я.
- Угу, - отвечает он и пытается выпустить дым колечком, - а ты, значит, умный!
- Да я не в том смысле.
- Ну и помалкивай.
- Ну и подумаешь!
- Ну и всё!

Мы молча курим, передавая друг другу папиросу.
Потом так же, молча, идём верх по улице. Какое-то время топчемся возле Дзюбиной калитки, пока из-за неё не раздаётся писклявый Люськин голосок:
- Ага, а я папке всё рассказала! И ничего я не умру! А папка тебя уже ждёт!
Люська пятится к дому, пытаясь оценить расстояние от двери до калитки и от Дзюбы до неё самой.
- Ну, я пойду, - говорю я, как бы между прочим.
- Угу, - обречённо соглашается Дзюба. – Завтра зайдёшь?
- Завтра зайду.
Мы всё стоим. Дзюба не решается войти во двор, а я не могу просто взять и уйти.
- Ты это… не расстраивайся, - говорю я, чтобы что-то сказать.
- Угу, - отвечает он, - не впервой.
- И это, слышь? – вдруг говорю я, сам себе удивляясь, - я тебе завтра жвачку достану, честно!
- Иди ты! Как? - Дзюба смотрит на меня недоверчиво и вздыхает.
- Есть пара мыслей… - вру я и хлопаю его по плечу.
- Ладно, завтра поглядим, - говорит Дзюба, и лицо его светлеет.

_______________________________
Три предыдущих эпизода - тут, тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
pristalnaya: (Default)
Люська стоит посреди двора, широко расставив кривенькие ножки, и ревёт во весь голос.
С одной стороны к ней бежит Дзюбина мать тётя Зоя, а с другой – Степановна, соседка.
Дзюба стоит, опершись спиной об угол сарая, и флегматично ковыряет в носу.
- Ты что ей сделал, ирод? – кричит ему мать на бегу. – Что ты ей опять сделал?
Она приседает возле Люськи и начинает осматривать её и ощупывать. Люська послушно даёт осмотреть одну руку, потом другую. При этом она не прекращает реветь на всю улицу, время от времени поворачиваясь в сторону Дзюбы и трагично выпучивая глаза.
Тётя Зоя осматривает ей голову, заглядывает в рот, щупает коленки.
- Люсенька, что? – спрашивает она, уступая место подоспевшей Степановне. – Да что ж такое?
Степановна проделывает ту же процедуру, потом легонько встряхивает Люську за плечи, от чего та начинает реветь громче и тоньше.

- Ну ты дурак, Дзюба, - говорю я шёпотом, - она же наябедничает.
- Ничего, зато запомнит!
- Она же мелкая ещё, жалко, - говорю я.
- Посмотрел бы я на тебя, Костя, если б это твоя сеструха была, - Дзюба виртуозно сплёвывает сквозь зубы. – Она меня, знаешь, как бате закладывает! А батя мне потом, знаешь, что?..
И пока все заняты ревущей Люськой мы тихонько ретируемся через забор и, нырнув между кустов крыжовника, выходим на улицу с другой стороны соседского двора.

Дзюба отряхивает штаны, пятясь от калитки, я открываю рот, чтобы сказать ему «стой!», но не успеваю, и Дзюба врезается прямо в проходящую мимо Дашку Ерохину. Вдобавок ко всему он наступает ей на ногу, и на белом Дашкином носочке остаётся грязный овальный след.
- Ой, - говорит Дзюба, и у него краснеют уши и шея.
Ему ужасно неловко, он не знает, что сказать, вдруг приседает и начинает тереть след на Дашкином носке, сперва рукой, потом рукавом. Дашка смеётся, убирает ногу и бьёт Дзюбу по голове пустым пакетом.
- Что там у вас Люська так плачет? Это же Люська плачет? – спрашивает она, кокетливо одёргивая цветастое платьице.
- Она жвачку проглотила, - говорю я. - А Дзюба сказал, что она теперь умрёт.
- Не просто жвачку! – Дзюба вдруг обретает дар речи. – А польскую жвачку, которую я у Фильки выменял на магнит!

Я знаю, что дело не в магните. Эту жвачку (страшная редкость по нашим временам) Дзюба припрятал как раз для Дашки Ерохиной.
А Люська нашла и съела.
А теперь ревёт, потому что брату верит безоговорочно, хотя и бесконечно ябедничает на него отцу.
- Что же ты её, бедную, так напугал? – спрашивает Дашка Дзюбу безо всякого сожаления в голосе и поглядывает на меня украдкой.
- Чтобы знала! – ворчит Дзюба, прослеживая Дашкин взгляд.
Ерохина закладывает за ухо непослушную прядь, но делает это очень медленно, чтобы мы успели разглядеть её новые часики – маленькие, аккуратные, на блестящем тёмно-сером ремешке.
Но я вижу не новые часы, а тонкую царапину на запястье, чуть ниже застёжки, маленькую царапину на узком Дашкином запястье, рядом с бледной голубой жилкой. И мне вдруг становится тяжело дышать, и начинает ныть где-то в животе, сладко и странно.
- Пошли, - говорит мне Дзюба и толкает меня в бок. – Чего встал? Пошли!
- Красивые часы, - говорю я, чтобы что-то сказать.
Дашка медленно подносит руку к глазам.
- Ой, уже половина второго! – говорит она с выражением. – Сейчас гастроном закроют!
Мы с Дзюбой стоим и смотрим, как Дашка Ерохина бежит вниз по улице, размахивая пустым пакетом.

Остаток дня Дзюба дуется на меня, а на все вопросы только отмахивается, чем ужасно меня злит. Я не сделал ничего плохого, но всё равно чувствую себя виноватым.
- Мне эта Ерохина ни капельки не нравится, если ты из-за этого! – оправдываюсь я. – Ну, честно!
- Меня это не интересует, - холодно отвечает Дзюба, не глядя мне в глаза.
Но я-то знаю, что интересует! Ещё как интересует! Но если я скажу об этом вслух, мы точно поссоримся.
Странная вещь: нет ничего такого, о чём мы с Дзюбой не можем разговаривать. Но когда дело касается Дашки, Дзюба ведёт себя, как дурак.
Мы сидим на ящике за гаражами и курим ворованную «беломорину».
- Ты дурак, Дзюба, - говорю я.
- Угу, - отвечает он и пытается выпустить дым колечком, - а ты, значит, умный!
- Да я не в том смысле.
- Ну и помалкивай.
- Ну и подумаешь!
- Ну и всё!

Мы молча курим, передавая друг другу папиросу.
Потом так же, молча, идём верх по улице. Какое-то время топчемся возле Дзюбиной калитки, пока из-за неё не раздаётся писклявый Люськин голосок:
- Ага, а я папке всё рассказала! И ничего я не умру! А папка тебя уже ждёт!
Люська пятится к дому, пытаясь оценить расстояние от двери до калитки и от Дзюбы до неё самой.
- Ну, я пойду, - говорю я, как бы между прочим.
- Угу, - обречённо соглашается Дзюба. – Завтра зайдёшь?
- Завтра зайду.
Мы всё стоим. Дзюба не решается войти во двор, а я не могу просто взять и уйти.
- Ты это… не расстраивайся, - говорю я, чтобы что-то сказать.
- Угу, - отвечает он, - не впервой.
- И это, слышь? – вдруг говорю я, сам себе удивляясь, - я тебе завтра жвачку достану, честно!
- Иди ты! Как? - Дзюба смотрит на меня недоверчиво и вздыхает.
- Есть пара мыслей… - вру я и хлопаю его по плечу.
- Ладно, завтра поглядим, - говорит Дзюба, и лицо его светлеет.

_______________________________
Три предыдущих эпизода - тут, тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
pristalnaya: (Default)
Нет ничего переменчивей, чем стабильность.
В этом Яцек Левандовски убедился, когда в понедельник вышел из своего дома номер сорок два по улице Вольской, чтобы перейти на другую сторону, купить в киоске свежий номер «Życie» и сесть, как обычно, в седьмой трамвай до центральной галереи.
Перед этим Яцек выпил стакан кефира, тщательно вымыл чашку, набриолинил волосы и начистил до блеска туфли.
Он прекрасно помнил, как проверил карманы пальто и запер дверь на оба замка (сперва нижний, потом верхний), как не стал вызывать лифт, а пошёл пешком, как проверил почтовый ящик и поздоровался с усатым консьержем Томашем.
Яцек вышел на улицу и шагнул прямо на зелёный газон у крыльца, по привычке начав отсчитывать шаги до остановки. И даже досчитал до пяти, не сразу осознав, что куда-то делся асфальт, и канализационный люк с надписью «kanalizacja deszczowa Gdańsk», и даже трамвайные рельсы…
Перед ним расстилалась огромная парковая лужайка, испещрённая узенькими мощеными дорожками, по которым неспешно прогуливались горожане.
- Надо же, какой красивый правдоподобный сон! – с восхищением подумал Яцек.
Он постоял ещё минутку, наблюдая за этой картиной и щурясь на солнце, потом посмотрел на часы и пошёл обратно.
Яцек Левандовски вызвал лифт, стараясь не смотреть по сторонам. И будь он чуть более внимательным, то заметил бы, что на стене слева больше нет почтовых ящиков, а в углу справа нет никакого консьержа. Но кто же отслеживает такие мелочи во сне? Поэтому Яцек просто поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь (сперва верхний замок, потом нижний), прошёл в спальню, разделся и лёг в постель.

* * *

Гражина Грабска, по обыкновению, выскочила из своего подъезда по улице Мицкевича, на ходу застёгивая курточку и вспоминая, все ли документы она уложила в папку.
Гражина сегодня снова опаздывала. Но ведь это не повод, чтобы не заскочить в ближайшую «кавярню» и не выпить чашечку утреннего кофе от пани Баси. Там можно будет съесть сметанный коржик и попутно подкрасить ресницы.
- Гражка-Гражка, - ругала она себя мысленно, дёргая непослушную застёжку на куртке, - так тебя скоро выгонят с работы! И это тебе ещё повезло, что контора в двух кварталах от дома, а не на другом конце города!
Она подняла голову, чтобы посмотреться в большую зеркальную витрину парикмахерского салона «Ruża», но вместо витрины почему-то увидела проходящий мимо красный трамвай номер семь, и журнальный киоск на другой стороне улицы.
- Мамочки! – сказала Гражина вслух и выронила папку.
Она быстро собрала бумаги и попятилась к двери. Споткнувшись о канализационный люк, Гражина ойкнула и заскочила в подъезд. Там она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и стала читать шёпотом «Богородица дева».
- Хорошая сегодня погода, пани Гражина, - усатый консьерж улыбался из-за стеклянной перегородки.
Гражина открыла глаза и поняла, что находится в незнакомом подъезде.
- Мамочки! – опять сказала она про себя. – Это всё, должно быть, от вчерашнего лимонного ликёра.
Гражина больно ущипнула себя за бедро и в ту же секунду на глаза навернулись слёзы.
- А вы кто? – всхлипнула она.
- Я ваш консьерж. Меня зовут Томаш, не узнаёте?
И прежде, чем он успел выйти из-за перегородки, Гражина Грабска потеряла сознание.

* * *

Франек Цибуш просыпался обычно поздно. Он медленно задумчиво одевался, обстоятельно завтракал и потом долго чистил зубы, разглядывая себя в зеркале. В прихожей он замечал, что надел свитер наизнанку, или носки разного цвета, или подтяжки задом наперёд.
Спустившись этажом ниже, Франек вдруг спохватывался, что забыл очки, или портмоне, или записную книжку.
Потом он выходил из дома и попадал сразу к задним воротам городского парка, проходил его насквозь, выкуривал, наконец, первую сигарету и садился в автобус.
Окончательно Франек просыпался, когда из окна был виден Костел Святой Бригиды, и водитель объявлял остановку «улица Профессорска».
Сегодня Франек шёл вдоль улицы Мицкевича, удивлённо озираясь по сторонам. Ни парка, ни ворот, ни автобуса он в это утро не обнаружил.
- Либо я потерял память, либо рассудок, - думал Франек.
И то и другое, безусловно, как-то разнообразило жизнь, хотя и рушило все сегодняшние планы.
Франек остановился у большой зеркальной витрины с надписью «Ruża», надел очки, внимательно осмотрел себя с ног до головы и, не найдя никаких особых изменений, двинулся дальше.
Пройдя полквартала он обнаружил маленькое кафе «У пани Баси», автоматически нащупал портмоне в кармане и зачем-то несколько раз огляделся по сторонам.
- Всё равно работа на сегодня уже отменяется, - подумал Франек Цибуш и уверенно толкнул дверь.

* * *

- Нет ничего стабильнее перемен, - сказала пани Бася и взяла Томаша под руку.
Они неспешно прогуливались по лужайке - от парковых ворот до центральной аллеи, и обратно.
- Как вам показалась та молодая особа? Славная ведь, правда?
- Гражина на удивление милая девушка, - улыбнулся Томаш. - Несколько взбалмошная, но ужасно любопытная.
- Вы не сильно её напугали?
- Она довольно быстро оправилась. С таким лёгким характером можно прижиться где угодно!
- Вам теперь не так скучно, пан Томаш? – пани Бася подмигнула консьержу и легонько сжала его локоть.
- Ну что вы! Ни капельки. Представляете, она даже завела собаку!
Они ещё раз прошли мимо парковых ворот.
- А этот смешной Франек теперь не только завтракает в нашем кафе, но и ужинает, - сказала пани Бася.
- Хотите сказать, что он слишком надоедлив?
- Нет-нет, что вы! Предельно деликатен и совершенно безобиден. К тому же у него оказалось прекрасное чувство юмора! А вы знаете, как я ценю чувство юмора.
Томаш посмотрел на часы.
В эту самую секунду из дома напротив вышел Яцек Левандовски. Он ступил на газон и внимательно посмотрел по сторонам. Несколько секунд он помедлил, потом спрятал руки в карманы пальто и с видом какого-то печального смирения снова вернулся в дом.
- Опять двадцать пять! – всплеснула руками пани Бася.
- Мне кажется, он безнадёжен, - вздохнул Томаш.
- Он просто упрямый осёл! – пани Бася совершенно расстроилась. – Мне его даже жалко. Прямо не знаю…
- Ну, ничего не поделаешь, бывает...
- Вот именно! Давайте подождём ещё несколько дней, хотя бы до субботы? - пани Бася снова взяла консьержа под руку. – Никогда ведь не знаешь, чего от них ожидать.
Томаш улыбнулся, и они медленно пошли к автобусной остановке.
pristalnaya: (Default)
Нет ничего переменчивей, чем стабильность.
В этом Яцек Левандовски убедился, когда в понедельник вышел из своего дома номер сорок два по улице Вольской, чтобы перейти на другую сторону, купить в киоске свежий номер «Życie» и сесть, как обычно, в седьмой трамвай до центральной галереи.
Перед этим Яцек выпил стакан кефира, тщательно вымыл чашку, набриолинил волосы и начистил до блеска туфли.
Он прекрасно помнил, как проверил карманы пальто и запер дверь на оба замка (сперва нижний, потом верхний), как не стал вызывать лифт, а пошёл пешком, как проверил почтовый ящик и поздоровался с усатым консьержем Томашем.
Яцек вышел на улицу и шагнул прямо на зелёный газон у крыльца, по привычке начав отсчитывать шаги до остановки. И даже досчитал до пяти, не сразу осознав, что куда-то делся асфальт, и канализационный люк с надписью «kanalizacja deszczowa Gdańsk», и даже трамвайные рельсы…
Перед ним расстилалась огромная парковая лужайка, испещрённая узенькими мощеными дорожками, по которым неспешно прогуливались горожане.
- Надо же, какой красивый правдоподобный сон! – с восхищением подумал Яцек.
Он постоял ещё минутку, наблюдая за этой картиной и щурясь на солнце, потом посмотрел на часы и пошёл обратно.
Яцек Левандовски вызвал лифт, стараясь не смотреть по сторонам. И будь он чуть более внимательным, то заметил бы, что на стене слева больше нет почтовых ящиков, а в углу справа нет никакого консьержа. Но кто же отслеживает такие мелочи во сне? Поэтому Яцек просто поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь (сперва верхний замок, потом нижний), прошёл в спальню, разделся и лёг в постель.

* * *

Гражина Грабска, по обыкновению, выскочила из своего подъезда по улице Мицкевича, на ходу застёгивая курточку и вспоминая, все ли документы она уложила в папку.
Гражина сегодня снова опаздывала. Но ведь это не повод, чтобы не заскочить в ближайшую «кавярню» и не выпить чашечку утреннего кофе от пани Баси. Там можно будет съесть сметанный коржик и попутно подкрасить ресницы.
- Гражка-Гражка, - ругала она себя мысленно, дёргая непослушную застёжку на куртке, - так тебя скоро выгонят с работы! И это тебе ещё повезло, что контора в двух кварталах от дома, а не на другом конце города!
Она подняла голову, чтобы посмотреться в большую зеркальную витрину парикмахерского салона «Ruża», но вместо витрины почему-то увидела проходящий мимо красный трамвай номер семь, и журнальный киоск на другой стороне улицы.
- Мамочки! – сказала Гражина вслух и выронила папку.
Она быстро собрала бумаги и попятилась к двери. Споткнувшись о канализационный люк, Гражина ойкнула и заскочила в подъезд. Там она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и стала читать шёпотом «Богородица дева».
- Хорошая сегодня погода, пани Гражина, - усатый консьерж улыбался из-за стеклянной перегородки.
Гражина открыла глаза и поняла, что находится в незнакомом подъезде.
- Мамочки! – опять сказала она про себя. – Это всё, должно быть, от вчерашнего лимонного ликёра.
Гражина больно ущипнула себя за бедро и в ту же секунду на глаза навернулись слёзы.
- А вы кто? – всхлипнула она.
- Я ваш консьерж. Меня зовут Томаш, не узнаёте?
И прежде, чем он успел выйти из-за перегородки, Гражина Грабска потеряла сознание.

* * *

Франек Цибуш просыпался обычно поздно. Он медленно задумчиво одевался, обстоятельно завтракал и потом долго чистил зубы, разглядывая себя в зеркале. В прихожей он замечал, что надел свитер наизнанку, или носки разного цвета, или подтяжки задом наперёд.
Спустившись этажом ниже, Франек вдруг спохватывался, что забыл очки, или портмоне, или записную книжку.
Потом он выходил из дома и попадал сразу к задним воротам городского парка, проходил его насквозь, выкуривал, наконец, первую сигарету и садился в автобус.
Окончательно Франек просыпался, когда из окна был виден Костел Святой Бригиды, и водитель объявлял остановку «улица Профессорска».
Сегодня Франек шёл вдоль улицы Мицкевича, удивлённо озираясь по сторонам. Ни парка, ни ворот, ни автобуса он в это утро не обнаружил.
- Либо я потерял память, либо рассудок, - думал Франек.
И то и другое, безусловно, как-то разнообразило жизнь, хотя и рушило все сегодняшние планы.
Франек остановился у большой зеркальной витрины с надписью «Ruża», надел очки, внимательно осмотрел себя с ног до головы и, не найдя никаких особых изменений, двинулся дальше.
Пройдя полквартала он обнаружил маленькое кафе «У пани Баси», автоматически нащупал портмоне в кармане и зачем-то несколько раз огляделся по сторонам.
- Всё равно работа на сегодня уже отменяется, - подумал Франек Цибуш и уверенно толкнул дверь.

* * *

- Нет ничего стабильнее перемен, - сказала пани Бася и взяла Томаша под руку.
Они неспешно прогуливались по лужайке - от парковых ворот до центральной аллеи, и обратно.
- Как вам показалась та молодая особа? Славная ведь, правда?
- Гражина на удивление милая девушка, - улыбнулся Томаш. - Несколько взбалмошная, но ужасно любопытная.
- Вы не сильно её напугали?
- Она довольно быстро оправилась. С таким лёгким характером можно прижиться где угодно!
- Вам теперь не так скучно, пан Томаш? – пани Бася подмигнула консьержу и легонько сжала его локоть.
- Ну что вы! Ни капельки. Представляете, она даже завела собаку!
Они ещё раз прошли мимо парковых ворот.
- А этот смешной Франек теперь не только завтракает в нашем кафе, но и ужинает, - сказала пани Бася.
- Хотите сказать, что он слишком надоедлив?
- Нет-нет, что вы! Предельно деликатен и совершенно безобиден. К тому же у него оказалось прекрасное чувство юмора! А вы знаете, как я ценю чувство юмора.
Томаш посмотрел на часы.
В эту самую секунду из дома напротив вышел Яцек Левандовски. Он ступил на газон и внимательно посмотрел по сторонам. Несколько секунд он помедлил, потом спрятал руки в карманы пальто и с видом какого-то печального смирения снова вернулся в дом.
- Опять двадцать пять! – всплеснула руками пани Бася.
- Мне кажется, он безнадёжен, - вздохнул Томаш.
- Он просто упрямый осёл! – пани Бася совершенно расстроилась. – Мне его даже жалко. Прямо не знаю…
- Ну, ничего не поделаешь, бывает...
- Вот именно! Давайте подождём ещё несколько дней, хотя бы до субботы? - пани Бася снова взяла консьержа под руку. – Никогда ведь не знаешь, чего от них ожидать.
Томаш улыбнулся, и они медленно пошли к автобусной остановке.
pristalnaya: (Default)



Вышел новый сборник ФРАМа:

"Жили-были. Русские инородные сказки-7"

Там небольшая кучка моих рассказок среди
целой россыпи всякого прекрасного!
Список авторов можно посмотреть
на сайте ФРАМа.



________________________
pristalnaya: (Default)



Вышел новый сборник ФРАМа:

"Жили-были. Русские инородные сказки-7"

Там небольшая кучка моих рассказок среди
целой россыпи всякого прекрасного!
Список авторов можно посмотреть
на сайте ФРАМа.



________________________
pristalnaya: (Default)
Полы в нашем доме мать красила сама. Раньше это считалось мужской работой, но с тех пор, как отец подался в бега, в доме был только один мужчина – мамка.
Вечером ожидались гости, поэтому все полки в холодильнике были заставлены заливным, мисочками с винегретом, ожерельями кровяной колбасы и розетками с дрожащим вишнёвым желе из польских пакетиков «Галяретка».
Полы подсохли ещё вчера, но запах масляной краски не выветрился до сих пор. Потому мы с Дзюбой сидели за столом в гостиной и, под видом выполнения домашних заданий, втягивали запах носом почти до головокружения.
- Хорошо тебе, - говорил Дзюба. – Всю ночь можно нюхать! А у нас везде линолеум. Его просто стиральным порошком моют.
- Это что! – гордо отвечал я. – Вот мы ещё скипидаром натрём!
Дзюба завистливо молчал.
- А потом мастикой! – добавлял я, радуясь этому неожиданному превосходству.

С каждым разом краска выбиралась матерью всё светлее по тону и ярче.
Некогда тёмно-коричневые половицы теперь были ярко-оранжевыми, и не раздражали лишь потому, что были прикрыты аккуратными полосатыми ковровыми дорожками. И только пороги блестели глянцевой эмалью, словно залитые морковным соком.
С течением времени маме всё больше хотелось броских расцветок - так, словно реальность блёкла и теряла краски.
Кресла застилались пёстрыми покрывалами, а на стенках появлялись белые висячие горшочки с пошлым искусственным плющом ядовито-зелёного цвета.
Мать покупала синьку в маленьких пластиковых бутылочках и неизменно добавляла её в стирку. От этого все постели и занавески в доме имели насыщенный голубой оттенок.
Этой нехитрой науке мама научила и свою сестру Верку. А та, в свою очередь, заразила мать привычкой крахмалить пододеяльники и простыни. От чего они вечно были жёсткими, словно с мороза, и даже похрустывали под руками.

- Слышь, Верунь, - говорила мать, - а что как я в другой раз комбинации подкрахмалю, а?
- А и крахмаль! Что им станется? – говорила Верка, прилаживая на голове парик.
Она уже битый час вертелась у зеркала. То красила ресницы, зачем-то широко открывая рот при каждом взмахе кисточки, то обводила губы огрызком красного карандаша, старательно слюнявя кончик.
У тёти Веры сегодня именины. И хотя бабка не назвала мою мать ни Надеждой, ни Любовь, ни тем более Софьей, этот праздник сёстры отмечали исправно. Хороший же праздник, чего?
Гостей звали к нам – у нас места больше.
Компания соберётся привычная: родители Дзюбы придут с мелкой Люськой, Степановна, Зинаида с беременной Катькой, Валерка… По поводу Валерки мать вчера долго ругалась с тётей Верой. С одной стороны – ему бы помириться с Катькой. А с другой – непонятно, как там всё обстоит с городским женихом. Зинаида на все вопросы только поджимает губы да отмалчивается. А Катерине уж рожать скоро.
- Ой! – тётя Вера вдруг роняет помаду и бледнеет. – Ой, батюшки!
- Что? – мамка застывает в дверях, с половником в руке, и мгновенно бледнеет. – Да говори же! Что???
Мы с Дзюбой, как по команде выскакиваем в коридор.
- Ой-ой, - причитает тётя Вера, - шампанское-то забыли! Забы-ыли!
- Едрить-колотить, Верка! – мать присаживается на край вешалки, держась за сердце. – Меня чуть кондрашка не хватила! От дурная ты!
- Костик, побеги, а? – тётя Вера смотрит на меня умоляюще. – Может, не закрыли ещё? Там Райка, она тебя знает. Побеги, а?

Мать выдаёт мне деньги, и мы с Дзюбой бежим вниз по улице, обгоняя друг друга. А потом неспешно идём обратно, неся каждый по зелёной праздничной бутылке. У пивного ларька замедляем шаг, и мужики уважительно кивают головами и отпускают вслед шуточки, но по-доброму, по-свойски.
По пути мы заворачиваем к гаражам, и садимся там, прислонившись спиной к полуразрушенной кирпичной стене. Дзюба достаёт утащенную у бати папиросу, аккуратно ровняет её пальцами и смачно прикуривает, наклонив голову набок.
Какое-то время мы молчим.
Так уж повелось, что эти редкие, ворованные папиросы стали для нас каким-то особым ритуалом. Курение сопровождалось непременно серьёзными философскими разговорами, по-взрослому вальяжными затяжками и неспешным выпусканием дыма. Не то, чтобы мне нравилось курить, да и мамка надаёт тумаков, если учует, но была в этом какая-то пацанская непокорность, какой-то протест, и странное ощущение ворованной свободы, а значит, самостоятельного рискованного поступка.

- Валерка в тюрьме сидел, - вдруг говорит Дзюба, - ты знал?
- Иди ты! За что?
- Не знаю. Я батю спрашивал, не говорит.
- А когда это он сидел, что я не помню?
- Нас ещё не было тогда, вот и не помнишь! Давно.
Мы молчим, хоть и думаем об одном и том же. Дзюба передаёт мне папиросу, сплёвывает сквозь зубы и говорит:
- Вот это жизнь, скажи! Как Монте-Кристо! Конвой, решётка, камера…
- Кто Монте-Кристо? Валерка, что ли?
- А хоть и Валерка! – Дзюба раззадоривается всё больше. – Представляешь, если он владеет секретной картой сокровищ!
- Ага, и тихонько их пропивает.
- Дурак ты! Надо его выследить, – Дзюба переходит на шёпот, - богатые всегда прикидываются обычными людьми, нищими даже. Как подпольный миллионер Корейко в «Золотом телёнке».
Он говорит так уверенно, и так эта мысль мне нравится, что я почти верю.

Мы возвращаемся домой, объединённые новой тайной.
Ещё издали замечаем какую-то суматоху во дворе, слышим женские крики и причитания, и припускаем шагу.
- Батюшки святы, рожает! – кричит тётя Вера. – Как есть рожает!
Валерка выскакивает из калитки и несётся вниз по улице к телефону-автомату.
- А у тётьки Катьки схватки начались! – говорит радостно мелкая Люська. – А тётька Зинка валерьянку пьёт!
Мать забирает у нас шампанское и уносит в дом.
- Ничего-ничего, - кричит она из коридора, - в праздник рожать – хорошая примета!
- А и правда, - отзывается тётя Вера. – Слышь, Катерина, если девка будет, Веркой назовёшь, в честь меня!
Катерина полулежит на лавочке и стонет. С одной стороны её поддерживает под локоть мать Дзюбы, с другой – Степановна.
- С какой это стати Веркой? - возмущается Зинаида, появляясь в дверях. - Чтоб такая же профурсетка была, как ты? Нет уж! Любкой будет, как прабабка её!
- Пацан будет! – уверенно говорит Степановна. – Глянь, у ей живот острый. На девку круглый должен быть!
- Лишь бы здоровый! – стонет Катерина и опять заходится в крике.

Когда «скорая» увозит Катьку рожать, все возвращаются к столу и весь вечер только и разговоров, что про роды, про младенцев да про выбор крёстных.
Мы с Дзюбой сидим в кухне и доедаем уже третью порцию вишнёвого желе.
- Не успели мы, - говорит Дзюба, – жалко, скажи!
- Что не успели? – не понимаю я.
- Ну, если ребёнок Валеркин, всё наследство теперь ему отойдёт.
- Иди ты! Точно!
Мы молчим и пытаемся придумать хоть какие-то плюсы этой ситуации. Получается плохо.
- Слушай, у продавщицы Райки брат сидит! – вдруг осеняет меня.
- И что?
- Как что! Он весной выходит! Будем за ним следить!
- А ты думаешь, что прямо все выходят миллионерами? – не сильно-то воодушевляется Дзюба.
- Ну не знаю. Я бы точно миллионером вышел! Я про Монте-Кристо два раза читал – там всё просто. Главное – в правильную камеру попасть. Я даже пробовал под нашим сараем подкоп делать. Хочешь, покажу?
В дверях мелькает кремовое платье Дзюбиной сестры, и мы слышим в комнате её противный голосок:
- Мама, мама, а Костика в тюрьму посадят! Я слышала! А ещё они подкоп будут делать!
Все замолкают и смотрят на мою мать. Она всё ещё улыбается, пока смысл сказанного медленно до неё доходит.
- Ой, Верунь! – мама встаёт, хватается за плечо тёти Веры и тут же бледнеет.
- Константин! А-ну, поди сюда! – кричит тётя Вера из комнаты голосом, не сулящим ничего хорошего.
- Люська-гадость, - цедит Дзюба сквозь зубы, - убью!
Мы оставляем недоеденное желе и неохотно плетёмся в комнату.

_______________________________
Два предыдущих эпизода тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
pristalnaya: (Default)
Полы в нашем доме мать красила сама. Раньше это считалось мужской работой, но с тех пор, как отец подался в бега, в доме был только один мужчина – мамка.
Вечером ожидались гости, поэтому все полки в холодильнике были заставлены заливным, мисочками с винегретом, ожерельями кровяной колбасы и розетками с дрожащим вишнёвым желе из польских пакетиков «Галяретка».
Полы подсохли ещё вчера, но запах масляной краски не выветрился до сих пор. Потому мы с Дзюбой сидели за столом в гостиной и, под видом выполнения домашних заданий, втягивали запах носом почти до головокружения.
- Хорошо тебе, - говорил Дзюба. – Всю ночь можно нюхать! А у нас везде линолеум. Его просто стиральным порошком моют.
- Это что! – гордо отвечал я. – Вот мы ещё скипидаром натрём!
Дзюба завистливо молчал.
- А потом мастикой! – добавлял я, радуясь этому неожиданному превосходству.

С каждым разом краска выбиралась матерью всё светлее по тону и ярче.
Некогда тёмно-коричневые половицы теперь были ярко-оранжевыми, и не раздражали лишь потому, что были прикрыты аккуратными полосатыми ковровыми дорожками. И только пороги блестели глянцевой эмалью, словно залитые морковным соком.
С течением времени маме всё больше хотелось броских расцветок - так, словно реальность блёкла и теряла краски.
Кресла застилались пёстрыми покрывалами, а на стенках появлялись белые висячие горшочки с пошлым искусственным плющом ядовито-зелёного цвета.
Мать покупала синьку в маленьких пластиковых бутылочках и неизменно добавляла её в стирку. От этого все постели и занавески в доме имели насыщенный голубой оттенок.
Этой нехитрой науке мама научила и свою сестру Верку. А та, в свою очередь, заразила мать привычкой крахмалить пододеяльники и простыни. От чего они вечно были жёсткими, словно с мороза, и даже похрустывали под руками.

- Слышь, Верунь, - говорила мать, - а что как я в другой раз комбинации подкрахмалю, а?
- А и крахмаль! Что им станется? – говорила Верка, прилаживая на голове парик.
Она уже битый час вертелась у зеркала. То красила ресницы, зачем-то широко открывая рот при каждом взмахе кисточки, то обводила губы огрызком красного карандаша, старательно слюнявя кончик.
У тёти Веры сегодня именины. И хотя бабка не назвала мою мать ни Надеждой, ни Любовь, ни тем более Софьей, этот праздник сёстры отмечали исправно. Хороший же праздник, чего?
Гостей звали к нам – у нас места больше.
Компания соберётся привычная: родители Дзюбы придут с мелкой Люськой, Степановна, Зинаида с беременной Катькой, Валерка… По поводу Валерки мать вчера долго ругалась с тётей Верой. С одной стороны – ему бы помириться с Катькой. А с другой – непонятно, как там всё обстоит с городским женихом. Зинаида на все вопросы только поджимает губы да отмалчивается. А Катерине уж рожать скоро.
- Ой! – тётя Вера вдруг роняет помаду и бледнеет. – Ой, батюшки!
- Что? – мамка застывает в дверях, с половником в руке, и мгновенно бледнеет. – Да говори же! Что???
Мы с Дзюбой, как по команде выскакиваем в коридор.
- Ой-ой, - причитает тётя Вера, - шампанское-то забыли! Забы-ыли!
- Едрить-колотить, Верка! – мать присаживается на край вешалки, держась за сердце. – Меня чуть кондрашка не хватила! От дурная ты!
- Костик, побеги, а? – тётя Вера смотрит на меня умоляюще. – Может, не закрыли ещё? Там Райка, она тебя знает. Побеги, а?

Мать выдаёт мне деньги, и мы с Дзюбой бежим вниз по улице, обгоняя друг друга. А потом неспешно идём обратно, неся каждый по зелёной праздничной бутылке. У пивного ларька замедляем шаг, и мужики уважительно кивают головами и отпускают вслед шуточки, но по-доброму, по-свойски.
По пути мы заворачиваем к гаражам, и садимся там, прислонившись спиной к полуразрушенной кирпичной стене. Дзюба достаёт утащенную у бати папиросу, аккуратно ровняет её пальцами и смачно прикуривает, наклонив голову набок.
Какое-то время мы молчим.
Так уж повелось, что эти редкие, ворованные папиросы стали для нас каким-то особым ритуалом. Курение сопровождалось непременно серьёзными философскими разговорами, по-взрослому вальяжными затяжками и неспешным выпусканием дыма. Не то, чтобы мне нравилось курить, да и мамка надаёт тумаков, если учует, но была в этом какая-то пацанская непокорность, какой-то протест, и странное ощущение ворованной свободы, а значит, самостоятельного рискованного поступка.

- Валерка в тюрьме сидел, - вдруг говорит Дзюба, - ты знал?
- Иди ты! За что?
- Не знаю. Я батю спрашивал, не говорит.
- А когда это он сидел, что я не помню?
- Нас ещё не было тогда, вот и не помнишь! Давно.
Мы молчим, хоть и думаем об одном и том же. Дзюба передаёт мне папиросу, сплёвывает сквозь зубы и говорит:
- Вот это жизнь, скажи! Как Монте-Кристо! Конвой, решётка, камера…
- Кто Монте-Кристо? Валерка, что ли?
- А хоть и Валерка! – Дзюба раззадоривается всё больше. – Представляешь, если он владеет секретной картой сокровищ!
- Ага, и тихонько их пропивает.
- Дурак ты! Надо его выследить, – Дзюба переходит на шёпот, - богатые всегда прикидываются обычными людьми, нищими даже. Как подпольный миллионер Корейко в «Золотом телёнке».
Он говорит так уверенно, и так эта мысль мне нравится, что я почти верю.

Мы возвращаемся домой, объединённые новой тайной.
Ещё издали замечаем какую-то суматоху во дворе, слышим женские крики и причитания, и припускаем шагу.
- Батюшки святы, рожает! – кричит тётя Вера. – Как есть рожает!
Валерка выскакивает из калитки и несётся вниз по улице к телефону-автомату.
- А у тётьки Катьки схватки начались! – говорит радостно мелкая Люська. – А тётька Зинка валерьянку пьёт!
Мать забирает у нас шампанское и уносит в дом.
- Ничего-ничего, - кричит она из коридора, - в праздник рожать – хорошая примета!
- А и правда, - отзывается тётя Вера. – Слышь, Катерина, если девка будет, Веркой назовёшь, в честь меня!
Катерина полулежит на лавочке и стонет. С одной стороны её поддерживает под локоть мать Дзюбы, с другой – Степановна.
- С какой это стати Веркой? - возмущается Зинаида, появляясь в дверях. - Чтоб такая же профурсетка была, как ты? Нет уж! Любкой будет, как прабабка её!
- Пацан будет! – уверенно говорит Степановна. – Глянь, у ей живот острый. На девку круглый должен быть!
- Лишь бы здоровый! – стонет Катерина и опять заходится в крике.

Когда «скорая» увозит Катьку рожать, все возвращаются к столу и весь вечер только и разговоров, что про роды, про младенцев да про выбор крёстных.
Мы с Дзюбой сидим в кухне и доедаем уже третью порцию вишнёвого желе.
- Не успели мы, - говорит Дзюба, – жалко, скажи!
- Что не успели? – не понимаю я.
- Ну, если ребёнок Валеркин, всё наследство теперь ему отойдёт.
- Иди ты! Точно!
Мы молчим и пытаемся придумать хоть какие-то плюсы этой ситуации. Получается плохо.
- Слушай, у продавщицы Райки брат сидит! – вдруг осеняет меня.
- И что?
- Как что! Он весной выходит! Будем за ним следить!
- А ты думаешь, что прямо все выходят миллионерами? – не сильно-то воодушевляется Дзюба.
- Ну не знаю. Я бы точно миллионером вышел! Я про Монте-Кристо два раза читал – там всё просто. Главное – в правильную камеру попасть. Я даже пробовал под нашим сараем подкоп делать. Хочешь, покажу?
В дверях мелькает кремовое платье Дзюбиной сестры, и мы слышим в комнате её противный голосок:
- Мама, мама, а Костика в тюрьму посадят! Я слышала! А ещё они подкоп будут делать!
Все замолкают и смотрят на мою мать. Она всё ещё улыбается, пока смысл сказанного медленно до неё доходит.
- Ой, Верунь! – мама встаёт, хватается за плечо тёти Веры и тут же бледнеет.
- Константин! А-ну, поди сюда! – кричит тётя Вера из комнаты голосом, не сулящим ничего хорошего.
- Люська-гадость, - цедит Дзюба сквозь зубы, - убью!
Мы оставляем недоеденное желе и неохотно плетёмся в комнату.

_______________________________
Два предыдущих эпизода тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл

November 2015

S M T W T F S
1234567
891011121314
151617181920 21
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:51 am
Powered by Dreamwidth Studios