pristalnaya: (Default)
А помните мою сказку "Франка Варэзи и говорящие зайцы"?

Photobucket Photobucket

Так вот, по мотивам главы "Ошибки молодости" Лена Соколова делала дипломную работу
(СПбГАТИ, режиссура телевидения).
Получилось вот такое анимационное кино.

СМОТРЕТЬ )

_______________________________
рисунки - [livejournal.com profile] mahyak
pristalnaya: (Default)



ДАВНЫМ-ДАВНО



***
Давным-давно, когда мать-Мгумпака родила саму себя, не было ещё ни воды, ни тверди, ни
растительности.
Тогда отбросила Мгумпака пуповину и стала Земля.
И было на Земле только одно.
Но с высоких гор прилетел чёрный коршун Нду, схватил одно — и унёс в высокие горы.
Тогда Мгумпака создала другое, и нарекла его Жизнь. И зажили ею люди.
Но по сей день они продолжают искать одно, называя его каждый по-своему.





















***
Все люди на земле сперва были женщинами, по образу и подобию матери-Мгумпаки.
Однажды Мгумпака обстригла свои волосы и закопала в землю.
Из волос выросли деревья Мфо. Их плоды можно было есть, из листьев шить платья, из стволов
строить хижины, а цветы вплетать в косы.
Мгумпака велела женщинам свивать пуповины из веток дерева Мфо, глотать их раз в год и рожать
самих себя.
Так женщины научились из всего делать всё, а из ничего — ничто.



***
Каждый камень, у которого коршун Нду сбрасывал своё перо, считался благословенным.
Только самые достойные имели право строить в том месте жилища.
Никто не видел ни коршуна Нду, ни его птенцов. Считалось, что они носят на своих крыльях одно,
и потому осторожны.
Если женщина находила скорлупу от яйца Нду, её нарекали святой.
Всех святых мать-Мгумпака забирала к себе и делала из них Луны.
Семь лун было в небе над долиной. Семь птенцов вывел чёрный коршун Нду.




ЕЩЁ ПОЧИТАТЬ И ПОСМОТРЕТЬ КАРТИНКИ )

АПД. Я пока не знаю, когда выйдет сборник и как его можно будет заказать.
Но я обязательно напишу, как только будут новости.
pristalnaya: (Default)
Нашла один давний цикл… Можно перечитать для поднятия настроения.

* * *

Про секс

Одна девочка была уверена, что детей находят в капусте.
А другая девочка была уверена, что детей покупают в магазине.
А третья девочка была уверена, что детей приносит аист.
Вот и получается: что бы девочкам ни врали, а рожать всё равно придётся.


Один мальчик хвастался друзьям, что переспал с самой красивой старшеклассницей.
А другой мальчик хвастался, что целых пять раз переспал с самой красивой старшеклассницей.
А третий мальчик хвастался, что переспал, вообще, со всеми старшеклассницами из их школы.
Вот и получается: в этом смысле дяденьки – вечные мальчики.


Одна тётенька не легла с мужчиной в постель, потому что совсем его не любила.
А другая тётенька не легла с мужчиной в постель, потому что хотела его подразнить.
А третья тётенька не легла с мужчиной в постель, потому что забыла побрить ноги.
Вот и получается: никогда не знаешь, по какой причине тебе отказали.


Один дяденька считал, что чем моложе его партнёрши, тем больше удовольствия он получит.
А другой дяденька считал, что чем опытней его партнёрши, тем больше удовольствия он получит.
А третий дяденька считал, что чем разнообразней его партнёрши, тем больше удовольствия он получит.
Вот и получается: время идёт, а дяденьки всё выдумывают разную фигню.


_____________________________________________________
Про любовь, про страхи, про обещания и ещё всякое: по тэгу "вот и получается".
pristalnaya: (руки)
На самом деле, мне совсем не нужна шапка. Ещё совсем не холодно на улице. Вообще, октябрь в этом году тёплый и не дождливый, и только к ночи становится немного зябко. Шапка нужна Фильке – у него хронический гайморит. Тётя Вера говорит, что в райцентре таким, как он, голову сверлят. Мне представляется Филька с дыркой в голове, и от этой картинки становится не по себе. Я надвигаю шапку поглубже на лоб.
– Ну, давайте быстрее уже, пошли уже, пока Люська не видит, – говорит Дзюба, выталкивая меня за калитку. – Скоро батя придёт, и тогда всё.
Мы бежим вниз по улице, и Филька сразу отстаёт. Он очень худой и длинный, и смешно размахивает руками, и руки как будто живут своей отдельной жизнью. Сперва мне казалось, что такие длинные руки и ноги должны помогать ему быстро бегать, но получается, что они только мешают.

Сегодня у нас рисковое дело. Если перейти Козий мост и свернуть за гаражи, там будет «казённый сад» (так его у нас называют). Он обнесён высоким забором, и кому принадлежит, непонятно. Говорят, он относится к райцентру и сторож там тоже «из ихних». Собаки у сторожа нет, и это, конечно, большая удача. В том саду растут какие-то необыкновенные яблоки со вкусом груши. Нам рассказал об этом Филька, потому что его мать эти яблоки покупала несколько раз «по блату».
Фильке, вообще, в этом смысле с матерью повезло. У каких-то секретных перекупщиков она время от времени покупает дефицитные шмотки и обувь, которые потом перепродаёт знакомым. Все свои парики тётя Вера покупала у неё «по блату». А у самого Фильки частенько водятся импортные жевательные резинки, которые у него можно на что-нибудь выменять (тут уж как сторгуешься).
По всем этим причинам мы и взяли Фильку с собой, когда он напросился. Хотя мы не очень-то и дружим. Но Дзюба сказал, что не надо портить отношения, тем более, что он просто постоит на стрёме.

Люська появляется, когда мы с Дзюбой курим под мостом ворованную у отца папиросу, а Филька пытается объяснить нам, где находится нужный лаз в заборе.
– А я папке скажу, что ты меня оставил во дворе одну! – говорит Люська и показывает Дзюбе язык. – А ещё скажу, что вы курили!
Недавно у Люськи выпали оба передних зуба, и теперь она шепелявит. От этого голосок делается ещё противнее. Она стоит раскрасневшаяся, светлый локон выбился из-под мохеровой шапки, на ботинке развязался шнурок. Дзюба знает, что сестра точно его заложит отцу, но на всякий случай спрашивает: «Люсенька, а может, иди домой? А то там тебя мама искать будет. А я скоро. Я тебе что-то принесу».
– А вот и нет! А вот и фигушки! – шепелявит Люська. – Не возьмёте меня – всё расскажу папке!
– Да пусть идёт, – говорит Филька, – постоит со мной тихонько.
Дзюба смотрит на меня вопросительно. Я пожимаю плечами – а что делать?
– Постоишь тихонько? – спрашивает он у сестры.
Люська беззубо улыбается и кивает головой.
– Ладно. Шнурок завяжи. И только пикни мне!

Всё происходит как-то очень быстро. Сперва мы с Дзюбой залазим в сад и идём вдоль забора, выискивая место потемнее. Потом вдруг слышим, как Люська зовёт нас. Дзюба шипит: «Ч-чёрт!» – и кидается обратно. Буквально метров через десять он сталкивается с сестрой, которая убегает от Фильки. Потом мы все тащим Люську, которая брыкается и пытается орать, обратно к лазу в заборе. В тот самый момент, когда мы выталкиваем её наружу, откуда-то сбоку раздаётся треск и перед нами вырастает фигура сторожа с ружьём, которая преграждает выход. Сторож сплёвывает, недобро улыбается и говорит:
– Ну, пошли, красавчики…
Мы стоим, как вкопанные. Тогда он поднимает ружьё, толкает им Фильку в плечо и говорит громче:
– А ну пошли, щенки!
И Филька сразу начинает плакать. Я чувствую, как у меня делается щекотно в носу, и готов тоже зареветь, но Дзюба говорит тихо: «Пошли». И мы идём вглубь сада, подгоняемые окриками сторожа, и тычками в спину.

– И кто тут у вас главный? Ты, что ли? – сторож направляет ружьё на Фильку.
Филька выше нас почти на целую голову. И можно подумать, что он старше нас года на два. Филька всхлипывает и утирает нос рукавом, мы молчим.
– А ну, на колени! – вдруг рявкает сторож.
Филька от неожиданности приседает, а потом становится на колени.
– Ешь землю!
Филька начинает реветь в голос. Он всхлипывает, размазывает по лицу слёзы и просит:
– Дяденька, отпустите меня, дяденька! Я больше не буду, дяденька! Я не хотел, это они меня позвали! Я их отговаривал, дяденька!
– Ешь, я сказал, а то пристрелю!
И вот тут я тоже начинаю плакать. Сперва я плачу как-то внутри – просто вздрагиваю всем телом и стискиваю зубы. В голове что-то сильно и ритмично начинает стучать, а все звуки извне долетают, словно через толщу воды. И всё делается медленным и вязким: движения, голоса, сумерки вокруг, мои мысли, стук в голове. Как будто здесь происходит какое-то кино, и я не имею к нему отношения. Или как будто сон, где ты уже понимаешь, что это сон, а ничего изменить пока не можешь.
Я вижу, как Филька сгребает в кулак горсть земли и пытается запихнуть в рот, вижу, как Дзюба наклоняется к нему, вижу, как сторож толкает Дзюбу ружьём в бок. Я различаю, как он рявкает:
– А ну, на колени! И тоже жрать землю!
И вдруг я отчётливо слышу, как Дзюба говорит: «Не буду!»

– Ах, не будешь? – кажется, сторож раззадоривается всё больше. – Не будет он! Щенок!
Он поочерёдно взводит курки и утыкает ружьё Дзюбе в лоб. Потом, подумав, утыкает его в грудь.
– На колени, я сказал!
– Не буду!
Дзюба стоит бледный, со сжатыми кулаками, смотрит прямо сторожу в лицо, и у него чуть дрожит подбородок. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и вдруг сторож поворачивается ко мне, и я вижу два дула прямо перед собой. У меня на мгновенье перехватывает дыхание, и ноги делаются ватными…
И тут я слышу Люськин голос.
– Они точно здесь, я не вру, честно! – кричит Люська, и голос её приближается. И он совсем не противный, этот голос, а просто высокий девчачий голосок. И вслед за ним слышатся ещё другие, тоже знакомые.
Мне хочется крикнуть: «Мы здесь!» – и бежать на эти звуки, но я не могу сдвинуться с места.

Мы идём через Козий мост, как под конвоем. Мы втроём впереди, взрослые сзади. Люська оббегает нас по дуге и возвращается к родителям.
– Филька ещё ревёт! – докладывает она отцу.
Потом оббегает нас опять, что-то спрашивает, семенит немного рядом, показывает язык, бежит обратно:
– Они со мной не разговаривают!
– Костик мне кулак показал!
И так всю дорогу.
Конечно, ружьё оказалось не заряжено, конечно, сторож просто хотел нас напугать. Он долго разговаривал со старшим Дзюбой, пока моя мать и тётя Вера вычитывали нам мораль. Тётя Зоя разжилась пакетом больших жёлто-зелёных яблок. Всё это уже не имеет значения.
Мы идём молча. Филька всхлипывает и поминутно отплёвывается, вытирая рот рукавом. Он замёрз, его трясёт. Я снимаю шапку и молча отдаю Фильке. Он берёт и молча надевает. Мне опять представляется дырка в его голове. Я ничего не чувствую.
Я думаю о другом.
Если бы Люська не привела взрослых, если бы сторож приставил ружьё к моей голове, если бы приказал есть землю... как бы я поступил?
Я не знаю. Я никогда этого не узнаю!
Мы доходим до развилки и молча стоим, глядя в землю.
– До завтра, – говорю я.
– Не уверен, – говорит Дзюба. – Батя злой, не выпустит.
Мы ещё немного стоим, пока не подходят взрослые и не разводят нас в разные стороны.
Потом ещё меня догоняет Филька и отдаёт шапку, и я кладу её в карман. Кажется невозможным сейчас её надеть, как будто в ней, и в самом деле, дырка.
Я смотрю, как Филька бежит обратно в темноту, на своих длинных ногах, размахивая длинными руками. И мне хочется почувствовать к нему какое-то презрение или отвращение, или хотя бы жалость. Но я ничего не чувствую. Совсем ничего.

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
предыдущие главы здесь
pristalnaya: (Default)
На самом деле, мне совсем не нужна шапка. Ещё совсем не холодно на улице. Вообще, октябрь в этом году тёплый и не дождливый, и только к ночи становится немного зябко. Шапка нужна Фильке – у него хронический гайморит. Тётя Вера говорит, что в райцентре таким, как он, голову сверлят. Мне представляется Филька с дыркой в голове, и от этой картинки становится не по себе. Я надвигаю шапку поглубже на лоб.
– Ну, давайте быстрее уже, пошли уже, пока Люська не видит, – говорит Дзюба, выталкивая меня за калитку. – Скоро батя придёт, и тогда всё.
Мы бежим вниз по улице, и Филька сразу отстаёт. Он очень худой и длинный, и смешно размахивает руками, и руки как будто живут своей отдельной жизнью. Сперва мне казалось, что такие длинные руки и ноги должны помогать ему быстро бегать, но получается, что они только мешают.

Сегодня у нас рисковое дело. Если перейти Козий мост и свернуть за гаражи, там будет «казённый сад» (так его у нас называют). Он обнесён высоким забором, и кому принадлежит, непонятно. Говорят, он относится к райцентру и сторож там тоже «из ихних». Собаки у сторожа нет, и это, конечно, большая удача. В том саду растут какие-то необыкновенные яблоки со вкусом груши. Нам рассказал об этом Филька, потому что его мать эти яблоки покупала несколько раз «по блату».
Фильке, вообще, в этом смысле с матерью повезло. У каких-то секретных перекупщиков она время от времени покупает дефицитные шмотки и обувь, которые потом перепродаёт знакомым. Все свои парики тётя Вера покупала у неё «по блату». А у самого Фильки частенько водятся импортные жевательные резинки, которые у него можно на что-нибудь выменять (тут уж как сторгуешься).
По всем этим причинам мы и взяли Фильку с собой, когда он напросился. Хотя мы не очень-то и дружим. Но Дзюба сказал, что не надо портить отношения, тем более, что он просто постоит на стрёме.

Люська появляется, когда мы с Дзюбой курим под мостом ворованную у отца папиросу, а Филька пытается объяснить нам, где находится нужный лаз в заборе.
– А я папке скажу, что ты меня оставил во дворе одну! – говорит Люська и показывает Дзюбе язык. – А ещё скажу, что вы курили!
Недавно у Люськи выпали оба передних зуба, и теперь она шепелявит. От этого голосок делается ещё противнее. Она стоит раскрасневшаяся, светлый локон выбился из-под мохеровой шапки, на ботинке развязался шнурок. Дзюба знает, что сестра точно его заложит отцу, но на всякий случай спрашивает: «Люсенька, а может, иди домой? А то там тебя мама искать будет. А я скоро. Я тебе что-то принесу».
– А вот и нет! А вот и фигушки! – шепелявит Люська. – Не возьмёте меня – всё расскажу папке!
– Да пусть идёт, – говорит Филька, – постоит со мной тихонько.
Дзюба смотрит на меня вопросительно. Я пожимаю плечами – а что делать?
– Постоишь тихонько? – спрашивает он у сестры.
Люська беззубо улыбается и кивает головой.
– Ладно. Шнурок завяжи. И только пикни мне!

Всё происходит как-то очень быстро. Сперва мы с Дзюбой залазим в сад и идём вдоль забора, выискивая место потемнее. Потом вдруг слышим, как Люська зовёт нас. Дзюба шипит: «Ч-чёрт!» – и кидается обратно. Буквально метров через десять он сталкивается с сестрой, которая убегает от Фильки. Потом мы все тащим Люську, которая брыкается и пытается орать, обратно к лазу в заборе. В тот самый момент, когда мы выталкиваем её наружу, откуда-то сбоку раздаётся треск и перед нами вырастает фигура сторожа с ружьём, которая преграждает выход. Сторож сплёвывает, недобро улыбается и говорит:
– Ну, пошли, красавчики…
Мы стоим, как вкопанные. Тогда он поднимает ружьё, толкает им Фильку в плечо и говорит громче:
– А ну пошли, щенки!
И Филька сразу начинает плакать. Я чувствую, как у меня делается щекотно в носу, и готов тоже зареветь, но Дзюба говорит тихо: «Пошли». И мы идём вглубь сада, подгоняемые окриками сторожа, и тычками в спину.

дочитать )

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
предыдущие главы здесь
pristalnaya: (Default)
Толстая Анна тронулась рассудком не тогда, когда её ворчливого, вечно кашляющего по утрам, тонко смеющегося над своими же шутками, мужа выкатили из палаты, укрытого простынёй, и повезли от неё по длинному коридору…
Анна смотрела на скользящую по кафельным плитам каталку и представляла себе сервировочный столик на колёсиках с резной полочкой внизу. И разные яства на столике были аккуратно прикрыты крахмальной салфеткой, а внизу непременно должна была стоять вазочка с апельсинами.
И Анна даже догнала каталку и заглянула под неё. И очень удивилась, ничего не обнаружив. И даже обиделась на мужа, что вот он опять ввёл её в заблуждение и опять будет противно тоненько смеяться, приглаживая редкие волосы на затылке.

И не тогда Анна тронулась рассудком, когда обоих внуков (её солнышек, её звёздочек ненаглядных, её ангелочков сладких) невестка уводила за руки к турникету, чтобы больше никогда Анна не целовала их макушек и не гладила по тёплым розовым щекам.
И так жаль было синих панамок на их одинаковых головках, которые приходились как раз на уровень белой столешницы и напоминали двух плюшевых слонов с синими попонками, которые в старом доме стояли на комоде в гостиной…

Толстая Анна закурила, закашлялась и тяжело опустилась в продавленное кресло у окна. Никогда она не считала себя тронутой, как никогда не считала себя толстой. Да, она всегда была цветущей девочкой, с ямочками на щеках и круглыми коленками.
И это было красиво!
И когда мама говорила, что платье опять придётся отдать Борецким (потому что ну невыносимо же, ни одна пуговица не застёгивается!), Анна представляла этих тощих визгливых Борецких болтающимися на парковых качелях, как хвосты канатов в передвижном Шапито, куда мама водила её каждый сезон по два раза.

Толстая Анна затушила сигарету о подоконник, огладила платье на ревматичных коленях и попыталась подняться, опираясь о подлокотники.
И ещё раз попыталась. И ещё.
К тому моменту, когда в дверь постучали, она совершенно отчаялась и была готова заплакать. И когда вошла дежурная, пропуская вперёд высокого грузного мужчину, и сказала: «К вам сын», - и мужчина этот кивнул и пошёл на неё всем своим круглым лицом, и серым костюмом, и портфелем, и тонким противным смехом, Анна вся вдруг напряглась и вжалась в спинку кресла, и стала совсем маленькой, и вся уместилась в этом кресле, вместе с ногами. И конечно заплакала, и подумала, что как же так, что ведь нет у неё никакого сына.
И не может быть. И ей только шесть лет… шесть, шесть!
И даже все пуговицы на платье сегодня прекрасно застегнулись.


_________________________________________________
(рисунок Татьяны Феиной)
pristalnaya: (Default)
Толстая Анна тронулась рассудком не тогда, когда её ворчливого, вечно кашляющего по утрам, тонко смеющегося над своими же шутками, мужа выкатили из палаты, укрытого простынёй, и повезли от неё по длинному коридору…
Анна смотрела на скользящую по кафельным плитам каталку и представляла себе сервировочный столик на колёсиках с резной полочкой внизу. И разные яства на столике были аккуратно прикрыты крахмальной салфеткой, а внизу непременно должна была стоять вазочка с апельсинами.
И Анна даже догнала каталку и заглянула под неё. И очень удивилась, ничего не обнаружив. И даже обиделась на мужа, что вот он опять ввёл её в заблуждение и опять будет противно тоненько смеяться, приглаживая редкие волосы на затылке.

И не тогда Анна тронулась рассудком, когда обоих внуков (её солнышек, её звёздочек ненаглядных, её ангелочков сладких) невестка уводила за руки к турникету, чтобы больше никогда Анна не целовала их макушек и не гладила по тёплым розовым щекам.
И так жаль было синих панамок на их одинаковых головках, которые приходились как раз на уровень белой столешницы и напоминали двух плюшевых слонов с синими попонками, которые в старом доме стояли на комоде в гостиной…

Толстая Анна закурила, закашлялась и тяжело опустилась в продавленное кресло у окна. Никогда она не считала себя тронутой, как никогда не считала себя толстой. Да, она всегда была цветущей девочкой, с ямочками на щеках и круглыми коленками.
И это было красиво!
И когда мама говорила, что платье опять придётся отдать Борецким (потому что ну невыносимо же, ни одна пуговица не застёгивается!), Анна представляла этих тощих визгливых Борецких болтающимися на парковых качелях, как хвосты канатов в передвижном Шапито, куда мама водила её каждый сезон по два раза.

Толстая Анна затушила сигарету о подоконник, огладила платье на ревматичных коленях и попыталась подняться, опираясь о подлокотники.
И ещё раз попыталась. И ещё.
К тому моменту, когда в дверь постучали, она совершенно отчаялась и была готова заплакать. И когда вошла дежурная, пропуская вперёд высокого грузного мужчину, и сказала: «К вам сын», - и мужчина этот кивнул и пошёл на неё всем своим круглым лицом, и серым костюмом, и портфелем, и тонким противным смехом, Анна вся вдруг напряглась и вжалась в спинку кресла, и стала совсем маленькой, и вся уместилась в этом кресле, вместе с ногами. И конечно заплакала, и подумала, что как же так, что ведь нет у неё никакого сына.
И не может быть. И ей только шесть лет… шесть, шесть!
И даже все пуговицы на платье сегодня прекрасно застегнулись.


_________________________________________________
(рисунок Татьяны Феиной)

* * *

Dec. 27th, 2009 12:18 am
pristalnaya: (Default)
Прозрачный хай-тэковский лифт медленно тащит нас вверх по стеклянной трубе, мы отражаемся в узких зеркалах, прижавшись спинами к перегородке мира. Нам бы хотелось, чтобы этот лифт был в Париже или Стокгольме, в крайнем случае – в Токио или Вене…
Наша погибающая Империя расстилается внизу, мерцая ночными огнями, пока ещё безымянная. А под ней, ещё глубже, грохочет подземка – прирученная преисподняя нашей действительности (жетон для Пиларта – и ты пропущен).

Мы плывём над всем этим, уже не связанные с арматурой строения ни стальными тросами, ни подъёмными механизмами.
Персональный космос посреди замёрзшего мегаполиса.
Стеклянный куб качается над городом, как кабинка "чёртового колеса". Я поминутно утыкаюсь носом тебе в плечо, а ты наклоняешься и целуешь меня в ложбинку между шеей и ключицей.
Северное полушарие моего мозга медленно оттаивает и растрескивается тонкими желобками, словно твой голос врезают в него иглой для винила - вечный саунд в моей голове: Пина-Пина…

В складках небесных простыней наши тела так текучи, так уродливы в своём совершенстве. В темноте твоё лицо светится, как у божества. И весь ты, как новорожденный Шива на гладком шёлке постели, а я вся, как «мудра-шанкха». Древнейший ритуал еженощной смерти, неизбежность ежедневного бессмертия…
Наши ангелы-хранители пьяны, и пока они спят в обнимку на диване в холле, я спаиваю тебя вермутом, как птенца, прямо изо рта. Твои глаза меняют цвет, а голос - тембр.
Время меняет ход, а серце - ритм.
Город меняет имя, а календарь – тысячелетие.
Мы бежим по переходу, и наше отчаянье пахнет мандариновой кожурой и фруктовым «Орбитом». Не оглядывайся, не оглядывайся…

Пока ты делаешь бумажного журавлика из конфетной обертки, на маленькой планете погибает вверенная тебе роза.
Каждую минуту кто-то погибает на одной из маленьких планет… Нет, мы не в ответе. Нет, не верь, это капкан (нас обманули ещё в детстве). У любви нет капканов.
Наши ошейники пахнут репеллентом. Сорви. Бежим со мной! Из этого карманного Шоушенка, из этого уютного изолятора.
И если нам перекроют кордоны, у нас всегда есть два жетона в запасе.

Прозрачный лифт ползёт вверх, вдоль стального хребта здания, словно по кроличьей норе.
Если посмотреть вниз, то можно различить вытоптанное в снегу: «Я вернулась. Твоя Пина».
И если закрыть глаза, то легко представить, что мир населён только нами. Ты берешь меня за руку, и от близости твоей кожи моё нутро сводит судорогой. Рёбра каменеют, словно кованные цветы в перилах лестниц.
Я задерживаю дыхание.
Время останавливается… ждёт… и начинает течь в обратном направлении.
Если есть жизнь после смерти, то это она.
Лифт остановился десятью годами раньше. Но однажды утром я просыпаюсь от того, что ты поёшь в ванной!..
И вдруг где-то внутри обрывается стальной трос, и я лечу вниз. Вместе с лифтом, с нашим космосом, с целой россыпью маленьких планет. От моего крика лопаются стёкла и барабанные перепонки.
И наши ангелы-хранители одномоментно просыпаются от похмельного сна и приступают, наконец, к своим прямым обязанностям.

* * *

Dec. 27th, 2009 12:18 am
pristalnaya: (Default)
Прозрачный хай-тэковский лифт медленно тащит нас вверх по стеклянной трубе, мы отражаемся в узких зеркалах, прижавшись спинами к перегородке мира. Нам бы хотелось, чтобы этот лифт был в Париже или Стокгольме, в крайнем случае – в Токио или Вене…
Наша погибающая Империя расстилается внизу, мерцая ночными огнями, пока ещё безымянная. А под ней, ещё глубже, грохочет подземка – прирученная преисподняя нашей действительности (жетон для Пиларта – и ты пропущен).

Мы плывём над всем этим, уже не связанные с арматурой строения ни стальными тросами, ни подъёмными механизмами.
Персональный космос посреди замёрзшего мегаполиса.
Стеклянный куб качается над городом, как кабинка "чёртового колеса". Я поминутно утыкаюсь носом тебе в плечо, а ты наклоняешься и целуешь меня в ложбинку между шеей и ключицей.
Северное полушарие моего мозга медленно оттаивает и растрескивается тонкими желобками, словно твой голос врезают в него иглой для винила - вечный саунд в моей голове: Пина-Пина…

В складках небесных простыней наши тела так текучи, так уродливы в своём совершенстве. В темноте твоё лицо светится, как у божества. И весь ты, как новорожденный Шива на гладком шёлке постели, а я вся, как «мудра-шанкха». Древнейший ритуал еженощной смерти, неизбежность ежедневного бессмертия…
Наши ангелы-хранители пьяны, и пока они спят в обнимку на диване в холле, я спаиваю тебя вермутом, как птенца, прямо изо рта. Твои глаза меняют цвет, а голос - тембр.
Время меняет ход, а серце - ритм.
Город меняет имя, а календарь – тысячелетие.
Мы бежим по переходу, и наше отчаянье пахнет мандариновой кожурой и фруктовым «Орбитом». Не оглядывайся, не оглядывайся…

Пока ты делаешь бумажного журавлика из конфетной обертки, на маленькой планете погибает вверенная тебе роза.
Каждую минуту кто-то погибает на одной из маленьких планет… Нет, мы не в ответе. Нет, не верь, это капкан (нас обманули ещё в детстве). У любви нет капканов.
Наши ошейники пахнут репеллентом. Сорви. Бежим со мной! Из этого карманного Шоушенка, из этого уютного изолятора.
И если нам перекроют кордоны, у нас всегда есть два жетона в запасе.

Прозрачный лифт ползёт вверх, вдоль стального хребта здания, словно по кроличьей норе.
Если посмотреть вниз, то можно различить вытоптанное в снегу: «Я вернулась. Твоя Пина».
И если закрыть глаза, то легко представить, что мир населён только нами. Ты берешь меня за руку, и от близости твоей кожи моё нутро сводит судорогой. Рёбра каменеют, словно кованные цветы в перилах лестниц.
Я задерживаю дыхание.
Время останавливается… ждёт… и начинает течь в обратном направлении.
Если есть жизнь после смерти, то это она.
Лифт остановился десятью годами раньше. Но однажды утром я просыпаюсь от того, что ты поёшь в ванной!..
И вдруг где-то внутри обрывается стальной трос, и я лечу вниз. Вместе с лифтом, с нашим космосом, с целой россыпью маленьких планет. От моего крика лопаются стёкла и барабанные перепонки.
И наши ангелы-хранители одномоментно просыпаются от похмельного сна и приступают, наконец, к своим прямым обязанностям.
pristalnaya: (Default)
А однажды мы держали свинью!
Это была бабушкина инициатива. Дед так сразу и сказал:
- Эта свинья сожрёт нас с потрохами!
Он имел в виду, что свинья будет нас объедать, и что все только и будут пахать, чтобы это рыло прокормить.
Отчасти он был прав. Бабушка моя, царствие небесное, прикипала душой к любой живности, от мошки до птеродактиля, на раз! Я уже говорила как-то про бочку с карпами. Ну, с теми карпами, которых мы с бабушкой купили с машины "живая рыба" у гастронома.
Их было три, помню, как сейчас. Двое подохли и были съедены. А живого бить бабушка сама не решилась, а деду не позволила.
- Он так на меня смотрит, - всплескивала руками бабушка, - как собака!
Собак у нас на тот момент было две - рыжая Боба и курчавый Шарик, которого сбила потом машина, но это другая история.
Так вот, смотрели они совсем иначе. Но с бабушкой не поспоришь. Она запустила рыбину в большую бочку с дождевой водой и накрошила туда хлеба.

- Теперь ещё карпа кормить! - злился дед. - Лучше бы я этот рубль пропил!
- Я те пропью! - кричала на него бабушка и ласково улыбалась, заглядывая в бочку. - Не бойся, маленький, мы тебя этому извергу не отдадим. Карпушенька наш…
Карпушенька прожил у нас в бочке три с половиной месяца! До начала октября. И вымахал в дородного детину килограмма на три. Два раза дед по пьяни вылавливал его из бочки и орал:
- Ааа, сука! Что смотришь? Всю жизнь мою загубил!
Но бабушка поспевала ко времени, спасала Карпушеньку и укладывала деда спать.
К октябрю стало холодать. Бабушка просыпалась затемно и бежала во двор смотреть, не примёрзла ли вода в бочке. В конце концов решено было рыбу выпустить в озеро (а вдруг у Карпушеньки семья осталась). Помню, как мы шли с бабушкой через весь район с белым трёхлитровым бидончиком для молока, из которого торчала толстая жопа Карпуши и недовольно мотыляла хвостом.
Потом было трогательное прощание с поцелуями и заверениями в долгой памяти и вечной любви.
Помню, что ещё несколько месяцев мы все по привычке заглядывали в бочку, проходя мимо. А дед говорил:
- Да не убивайся ты, весной нового купим!
На что бабушка бросала на него полный тоски и презрения взгляд и говорила:
- Что ты понимаешь? Нового!.. Он мне был как родной. У него были такие глаза…

Но я отвлеклась.
Поросёнок был молодой и задорный, и сразу было решено, что он будет жить в доме.
- Я ему вот тут постелю, - показывала место бабушка, - а там поглядим.
Но в этот раз дед как-то всерьёз заартачился, они долго ругались, призывали соседей и родственников в свидетели. В конце концов, дед взял верх, и свинтус переехал в сарай. На том условии, что дед сделает ему там "красиво"!
Свинья была девочка, и её назвали Паранька.
Девка росла на удивление ласковая и умная. Бабушка её баловала. Помимо обязательных приёмов пищи, Паранька регулярно получала то кусочек торта, то свеженький пирожок, то ещё какую плюшку прямо со стола - "ребёнку".
Дед подтрунивал над бабушкой и высмеивал её перед соседями, за что она называла его бесчувственным сухарём и говорила, что вот так и ему потом стакан воды никто не подаст.
Рассчитывать на стакан воды от Параньки было так же смешно, как ждать любви от Карпушеньки. Но психотерапевтом она оказалась отличным.

Сарай был разделён на две части деревянной низкой загородкой. В одной части жила свинья, а в другой хранился всякий хлам - ненужная мебель, пустые банки под закатку, пачки газет и журналов, санки, инструменты… К самой загородке был придвинут старый диванчик.
По утрам, пока все ещё спали, бабушка приходила в сарай, усаживалась на диванчик и подолгу разговаривала с Паранькой. Та тёрлась о загородку, пыхтела и подставляла бока, чтобы её почесали.
Дед приходил к Параньке по вечерам. Включал в сарае свет, курил, жаловался на жизнь, похлопывал свинью по спине. А та понимающе вздыхала и подставляла бока, чтобы её почесали.
Бабушка ревновала страшно! Она пилила деда за то, что он палит электричество без нужды, за то, что он курит, а животному вредно, за то, что нечего теперь подлизываться, сам её не хотел сперва, а сам теперь ходит!
- Может, мне раньше и поговорить было не с кем, - отвечал дед. - А теперь я могу прийти, спокойно с человеком рюмочку хлопнуть!
- Я те хлопну! - ругалась бабушка. - Ишь, чего придумал! Не дай бог увижу - убью! Рюмку, говорит, хлопну, зараза!..

Паранька выросла огромной! Все соседи приходили посмотреть и поохать. Она лежала посреди сарая, возвышаясь над загородкой, придавленная собственным весом и тяжело дышала. Она больше не могла ходить.
И все говорили:
- Пора резать, пора резать… Вот это мяса будет!
Все говорили:
- Повезло вам, такая туша! Пора резать…
Рождество было не за горами. Во второй части сарая дед уже сделал уборку. Бабушка уже намыла до блеска всю квартиру. Я уже написала десять писем Деду Морозу. Снег выпал и уже не таял.
По утрам бабушка возвращалась из сарая заплаканная. И говорила деду:
- Она так на меня смотрит! Как собака…
Дед брал папиросы и шёл во двор курить.

А потом мы с бабушкой пошли выбирать ёлку, а когда вернулись, Параньки не было.
Дед продал её в деревню и долго убеждал бабушку, что ей там хорошо, что она немножко оправится и будет жить-поживать, что там природа и воздух, и всё такое. Бабушка месила тесто на пироги и кивала головой, как будто во всё верила.
А весной немножко доложили денег и купили деду красивенький голубой "Запорожец"!
Дед ездил на нём до самой смерти.
"Запарожец" звали Паранькой.
И если бы у него были глаза, он бы точно смотрел на бабушку, как собака. Потому что бабушка любила его, как родного. Как любила всё, что приживалось в её доме - от мошки до птеродактиля, от карпа до "Запорожца"…
pristalnaya: (Default)
А однажды мы держали свинью!
Это была бабушкина инициатива. Дед так сразу и сказал:
- Эта свинья сожрёт нас с потрохами!
Он имел в виду, что свинья будет нас объедать, и что все только и будут пахать, чтобы это рыло прокормить.
Отчасти он был прав. Бабушка моя, царствие небесное, прикипала душой к любой живности, от мошки до птеродактиля, на раз! Я уже говорила как-то про бочку с карпами. Ну, с теми карпами, которых мы с бабушкой купили с машины "живая рыба" у гастронома.
Их было три, помню, как сейчас. Двое подохли и были съедены. А живого бить бабушка сама не решилась, а деду не позволила.
- Он так на меня смотрит, - всплескивала руками бабушка, - как собака!
Собак у нас на тот момент было две - рыжая Боба и курчавый Шарик, которого сбила потом машина, но это другая история.
Так вот, смотрели они совсем иначе. Но с бабушкой не поспоришь. Она запустила рыбину в большую бочку с дождевой водой и накрошила туда хлеба.

- Теперь ещё карпа кормить! - злился дед. - Лучше бы я этот рубль пропил!
- Я те пропью! - кричала на него бабушка и ласково улыбалась, заглядывая в бочку. - Не бойся, маленький, мы тебя этому извергу не отдадим. Карпушенька наш…
Карпушенька прожил у нас в бочке три с половиной месяца! До начала октября. И вымахал в дородного детину килограмма на три. Два раза дед по пьяни вылавливал его из бочки и орал:
- Ааа, сука! Что смотришь? Всю жизнь мою загубил!
Но бабушка поспевала ко времени, спасала Карпушеньку и укладывала деда спать.
К октябрю стало холодать. Бабушка просыпалась затемно и бежала во двор смотреть, не примёрзла ли вода в бочке. В конце концов решено было рыбу выпустить в озеро (а вдруг у Карпушеньки семья осталась). Помню, как мы шли с бабушкой через весь район с белым трёхлитровым бидончиком для молока, из которого торчала толстая жопа Карпуши и недовольно мотыляла хвостом.
Потом было трогательное прощание с поцелуями и заверениями в долгой памяти и вечной любви.
Помню, что ещё несколько месяцев мы все по привычке заглядывали в бочку, проходя мимо. А дед говорил:
- Да не убивайся ты, весной нового купим!
На что бабушка бросала на него полный тоски и презрения взгляд и говорила:
- Что ты понимаешь? Нового!.. Он мне был как родной. У него были такие глаза…

Но я отвлеклась.
Поросёнок был молодой и задорный, и сразу было решено, что он будет жить в доме.
- Я ему вот тут постелю, - показывала место бабушка, - а там поглядим.
Но в этот раз дед как-то всерьёз заартачился, они долго ругались, призывали соседей и родственников в свидетели. В конце концов, дед взял верх, и свинтус переехал в сарай. На том условии, что дед сделает ему там "красиво"!
Свинья была девочка, и её назвали Паранька.
Девка росла на удивление ласковая и умная. Бабушка её баловала. Помимо обязательных приёмов пищи, Паранька регулярно получала то кусочек торта, то свеженький пирожок, то ещё какую плюшку прямо со стола - "ребёнку".
Дед подтрунивал над бабушкой и высмеивал её перед соседями, за что она называла его бесчувственным сухарём и говорила, что вот так и ему потом стакан воды никто не подаст.
Рассчитывать на стакан воды от Параньки было так же смешно, как ждать любви от Карпушеньки. Но психотерапевтом она оказалась отличным.

Сарай был разделён на две части деревянной низкой загородкой. В одной части жила свинья, а в другой хранился всякий хлам - ненужная мебель, пустые банки под закатку, пачки газет и журналов, санки, инструменты… К самой загородке был придвинут старый диванчик.
По утрам, пока все ещё спали, бабушка приходила в сарай, усаживалась на диванчик и подолгу разговаривала с Паранькой. Та тёрлась о загородку, пыхтела и подставляла бока, чтобы её почесали.
Дед приходил к Параньке по вечерам. Включал в сарае свет, курил, жаловался на жизнь, похлопывал свинью по спине. А та понимающе вздыхала и подставляла бока, чтобы её почесали.
Бабушка ревновала страшно! Она пилила деда за то, что он палит электричество без нужды, за то, что он курит, а животному вредно, за то, что нечего теперь подлизываться, сам её не хотел сперва, а сам теперь ходит!
- Может, мне раньше и поговорить было не с кем, - отвечал дед. - А теперь я могу прийти, спокойно с человеком рюмочку хлопнуть!
- Я те хлопну! - ругалась бабушка. - Ишь, чего придумал! Не дай бог увижу - убью! Рюмку, говорит, хлопну, зараза!..

Паранька выросла огромной! Все соседи приходили посмотреть и поохать. Она лежала посреди сарая, возвышаясь над загородкой, придавленная собственным весом и тяжело дышала. Она больше не могла ходить.
И все говорили:
- Пора резать, пора резать… Вот это мяса будет!
Все говорили:
- Повезло вам, такая туша! Пора резать…
Рождество было не за горами. Во второй части сарая дед уже сделал уборку. Бабушка уже намыла до блеска всю квартиру. Я уже написала десять писем Деду Морозу. Снег выпал и уже не таял.
По утрам бабушка возвращалась из сарая заплаканная. И говорила деду:
- Она так на меня смотрит! Как собака…
Дед брал папиросы и шёл во двор курить.

А потом мы с бабушкой пошли выбирать ёлку, а когда вернулись, Параньки не было.
Дед продал её в деревню и долго убеждал бабушку, что ей там хорошо, что она немножко оправится и будет жить-поживать, что там природа и воздух, и всё такое. Бабушка месила тесто на пироги и кивала головой, как будто во всё верила.
А весной немножко доложили денег и купили деду красивенький голубой "Запорожец"!
Дед ездил на нём до самой смерти.
"Запарожец" звали Паранькой.
И если бы у него были глаза, он бы точно смотрел на бабушку, как собака. Потому что бабушка любила его, как родного. Как любила всё, что приживалось в её доме - от мошки до птеродактиля, от карпа до "Запорожца"…
pristalnaya: (Default)
Владек сидит в кресле вытянув длинные ноги в клетчатых пантуфлях, барабанит пальцами по подлокотнику и злится. Не проходит и дня, чтобы Ружена не попрекнула его хоть чем-то, хоть чашкой кофе, хоть куском мыла. Она думает, что сидеть весь день в кресле - это так приятно?
Да, допустим, ничего не делаю. Да, допустим, ни копейки в дом. Да, допустим, прирос, представь себе…
Владек поплотнее запахивает халат и закидывает ногу на ногу. Очень хочется курить.
Ружена стремительно проходит мимо него в спальню, потом обратно в ванную, нарочито громко хлопает дверцами шкафчиков, что-то роняет, ругается сквозь зубы, идёт на кухню, звенит посудой…
Собирается на работу. Так каждое утро. Истеричка!

* * *

- Да нет, это не выход, - говорит Ружена и отодвигает от себя пустую чашку. - Ну позвоню я ей, и что я скажу?
- Так и скажешь, - говорит Зося, - образумьте, мол, вашего сына, сил никаких нет!
- Ага, ты не знаешь его мать! - Ружена машет официанту и пальцем показывает на пустую чашку. - Проще сразу развестись!
Официант кивает и скрывается за стойкой. Через секунду он появляется с маленьким чайничком на подносе.
Зося ждёт, когда официант подольёт горячего кофе и отойдёт обратно к барной стойке, потом наклоняется и что-то шепчет Ружене прямо в ухо.
- Да ну тебя! - говорит Ружена, краснеет и с любопытством смотрит на официанта.
- Да ну тебя! - ещё раз говорит она, придвигает к себе чашку и сосредоточенно кладёт в неё поочерёдно три кусочка сахара.

* * *

- Очень хочется курить, - думает Владек. - Очень хочется курить, а нечего!
Он встаёт с кресла, медленно потягивается, запахивает халат и идёт на кухню. Там он забирается на табурет и долго шарит рукой между банок, стоящих на полке под самым потолком. Ничего не найдя, он слезает с табурета, чихает от посыпавшейся пыли, злится, отряхивает рукав халата.
- Истеричка! - говорит Владек вслух.
Он открывает холодильник, достаёт кусок Краковской колбасы и быстро ест, откусывая большими кусками. Продолжая есть, подходит к окну, опирается свободной рукой о подоконник и стоит так какое-то время.
Вдруг плечи его начинают как-то странно подёргиваться. И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы худого заросшего мужчину, который стоит, упёршись лбом в стекло, и давится рыданиями пополам с колбасой, поминутно всхлипывая и содрогаясь всем телом.

* * *

- Это сколько, получается, Владек не работает? - спрашивает Зося.
Они идут под руку вниз по улице, и Ружена пытается поправить волосы, но сумочка каждый раз сползает с плеча и повисает на локте. Они останавливаются, Зося терпеливо ждёт, пока Ружена поправит сумочку и уложит локон за ухо. Тогда они продолжают идти, чтобы через несколько шагов всё повторилось.
- Шесть месяцев уже, - говорит Ружена, поправляя волосы. - Полгода, представляешь? Да ладно бы, не работал. Ему лень даже из дому выйти! Он даже не бреется уже, представляешь?
- С трудом, - улыбается Зося, - хотела бы я на это посмотреть.
- Вот и посмотрела бы! Улыбается она! - Ружена высвобождает руку и демонстративно прячет её в карман. - Я скоро с ума сойду, вообще!
- Ну хочешь, я с ним поговорю? - Зося снова настойчиво берёт её под руку, и они продолжают идти вниз по улице. - Ну хочешь, прямо сейчас?
Ружена пожимает плечами и какое-то время идёт молча, глядя себе под ноги.
- И что? Ну вот что ты ему скажешь? - неуверенно спрашивает она.
- Ну, хотя бы пристыжу! Знаешь, иногда на мужчин это действует. Ой, вот был у меня один случай…

* * *

Владек слышит, как открываются дверцы лифта и кто-то разговаривает на лестничной площадке. Какой-то шум, звяканье ключей, смешки...
Владек быстро кладёт колбасу в холодильник и большими прыжками несётся в комнату. Там он усаживается в кресло, вытягивает ноги, скрещивает руки на груди и старается дышать ровнее.
Ружена включает в коридоре свет и тут же обнаруживает разбросанные клетчатые пантуфли.
- Так-так, - громко говорит она, глазами показывая Зосе на пантуфли, - проходи, Зосенька, проходи!
Она ведёт Зосю прямо в комнату, попутно поправляя сумочку на плече. Они останавливаются перед креслом:
- Вот, Зосенька, полюбуйся!
И обращаясь к Владеку:
- Хоть поднялся бы, что ли! У нас гости, между прочим!
Зося смотрит на пустое кресло и чувствует, как вниз по позвоночнику скатывается холодная капля. Она оглядывается, в надежде увидеть Владека на диване, или у окна, или хотя бы у двери, но в комнате никого нет. Ни-ко-го!
Зося стоит и смотрит, как Ружена разговаривает с пустым креслом, и думает: “Всё. Ружка помешалась. Какой ужас. Какой кашмар…”

* * *

Владек закидывает ногу на ногу и понимает, что потерял пантуфли по дороге из кухни. Он расстраивается и злится ещё больше.
Ружена заходит в комнату, встаёт прямо перед креслом, и снова начинаются обычные претензии. А, нет, сегодня что-то новенькое.
Гости? Какие такие гости? Владек вжимается в спинку и смотрит на дверь с раздражением, хотя и не без любопытства.
В коридоре как-то очень тихо. Владек смотрит на дверь и ждёт.
- Вот, Зосенька, полюбуйся! - говорит вдруг Ружена и улыбается в воздух.
Владеку становится не по себе. Он быстро оглядывает комнату. Да ну, он же не идиот, в самом деле. Никого нет! Никого и не может быть!
Владек смотрит, как Ружена разговаривает с воздухом, помогая себе жестами и ужимками, и у него сдают нервы.
- Ты дура??? - кричит он и страшно пучит глаза. - Ты что, полная дура?
Ружена от неожиданности роняет на пол сумочку, бледнеет и бежит на кухню. Владек идёт следом, задерживаясь в коридоре, чтобы надеть пантуфли. Ружена быстро забирается на подоконник, открывает форточку, высовывает голову и кричит:
- Помогите! На помощь!!! Кто-нибудь, помогите!
И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы лишь битые стёкла заброшенного дома и кусок грязной занавески, колышимой сквозняками.


Photobucket
pristalnaya: (Default)
Владек сидит в кресле вытянув длинные ноги в клетчатых пантуфлях, барабанит пальцами по подлокотнику и злится. Не проходит и дня, чтобы Ружена не попрекнула его хоть чем-то, хоть чашкой кофе, хоть куском мыла. Она думает, что сидеть весь день в кресле - это так приятно?
Да, допустим, ничего не делаю. Да, допустим, ни копейки в дом. Да, допустим, прирос, представь себе…
Владек поплотнее запахивает халат и закидывает ногу на ногу. Очень хочется курить.
Ружена стремительно проходит мимо него в спальню, потом обратно в ванную, нарочито громко хлопает дверцами шкафчиков, что-то роняет, ругается сквозь зубы, идёт на кухню, звенит посудой…
Собирается на работу. Так каждое утро. Истеричка!

* * *

- Да нет, это не выход, - говорит Ружена и отодвигает от себя пустую чашку. - Ну позвоню я ей, и что я скажу?
- Так и скажешь, - говорит Зося, - образумьте, мол, вашего сына, сил никаких нет!
- Ага, ты не знаешь его мать! - Ружена машет официанту и пальцем показывает на пустую чашку. - Проще сразу развестись!
Официант кивает и скрывается за стойкой. Через секунду он появляется с маленьким чайничком на подносе.
Зося ждёт, когда официант подольёт горячего кофе и отойдёт обратно к барной стойке, потом наклоняется и что-то шепчет Ружене прямо в ухо.
- Да ну тебя! - говорит Ружена, краснеет и с любопытством смотрит на официанта.
- Да ну тебя! - ещё раз говорит она, придвигает к себе чашку и сосредоточенно кладёт в неё поочерёдно три кусочка сахара.

* * *

- Очень хочется курить, - думает Владек. - Очень хочется курить, а нечего!
Он встаёт с кресла, медленно потягивается, запахивает халат и идёт на кухню. Там он забирается на табурет и долго шарит рукой между банок, стоящих на полке под самым потолком. Ничего не найдя, он слезает с табурета, чихает от посыпавшейся пыли, злится, отряхивает рукав халата.
- Истеричка! - говорит Владек вслух.
Он открывает холодильник, достаёт кусок Краковской колбасы и быстро ест, откусывая большими кусками. Продолжая есть, подходит к окну, опирается свободной рукой о подоконник и стоит так какое-то время.
Вдруг плечи его начинают как-то странно подёргиваться. И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы худого заросшего мужчину, который стоит, упёршись лбом в стекло, и давится рыданиями пополам с колбасой, поминутно всхлипывая и содрогаясь всем телом.

* * *

- Это сколько, получается, Владек не работает? - спрашивает Зося.
Они идут под руку вниз по улице, и Ружена пытается поправить волосы, но сумочка каждый раз сползает с плеча и повисает на локте. Они останавливаются, Зося терпеливо ждёт, пока Ружена поправит сумочку и уложит локон за ухо. Тогда они продолжают идти, чтобы через несколько шагов всё повторилось.
- Шесть месяцев уже, - говорит Ружена, поправляя волосы. - Полгода, представляешь? Да ладно бы, не работал. Ему лень даже из дому выйти! Он даже не бреется уже, представляешь?
- С трудом, - улыбается Зося, - хотела бы я на это посмотреть.
- Вот и посмотрела бы! Улыбается она! - Ружена высвобождает руку и демонстративно прячет её в карман. - Я скоро с ума сойду, вообще!
- Ну хочешь, я с ним поговорю? - Зося снова настойчиво берёт её под руку, и они продолжают идти вниз по улице. - Ну хочешь, прямо сейчас?
Ружена пожимает плечами и какое-то время идёт молча, глядя себе под ноги.
- И что? Ну вот что ты ему скажешь? - неуверенно спрашивает она.
- Ну, хотя бы пристыжу! Знаешь, иногда на мужчин это действует. Ой, вот был у меня один случай…

* * *

Владек слышит, как открываются дверцы лифта и кто-то разговаривает на лестничной площадке. Какой-то шум, звяканье ключей, смешки...
Владек быстро кладёт колбасу в холодильник и большими прыжками несётся в комнату. Там он усаживается в кресло, вытягивает ноги, скрещивает руки на груди и старается дышать ровнее.
Ружена включает в коридоре свет и тут же обнаруживает разбросанные клетчатые пантуфли.
- Так-так, - громко говорит она, глазами показывая Зосе на пантуфли, - проходи, Зосенька, проходи!
Она ведёт Зосю прямо в комнату, попутно поправляя сумочку на плече. Они останавливаются перед креслом:
- Вот, Зосенька, полюбуйся!
И обращаясь к Владеку:
- Хоть поднялся бы, что ли! У нас гости, между прочим!
Зося смотрит на пустое кресло и чувствует, как вниз по позвоночнику скатывается холодная капля. Она оглядывается, в надежде увидеть Владека на диване, или у окна, или хотя бы у двери, но в комнате никого нет. Ни-ко-го!
Зося стоит и смотрит, как Ружена разговаривает с пустым креслом, и думает: “Всё. Ружка помешалась. Какой ужас. Какой кашмар…”

* * *

Владек закидывает ногу на ногу и понимает, что потерял пантуфли по дороге из кухни. Он расстраивается и злится ещё больше.
Ружена заходит в комнату, встаёт прямо перед креслом, и снова начинаются обычные претензии. А, нет, сегодня что-то новенькое.
Гости? Какие такие гости? Владек вжимается в спинку и смотрит на дверь с раздражением, хотя и не без любопытства.
В коридоре как-то очень тихо. Владек смотрит на дверь и ждёт.
- Вот, Зосенька, полюбуйся! - говорит вдруг Ружена и улыбается в воздух.
Владеку становится не по себе. Он быстро оглядывает комнату. Да ну, он же не идиот, в самом деле. Никого нет! Никого и не может быть!
Владек смотрит, как Ружена разговаривает с воздухом, помогая себе жестами и ужимками, и у него сдают нервы.
- Ты дура??? - кричит он и страшно пучит глаза. - Ты что, полная дура?
Ружена от неожиданности роняет на пол сумочку, бледнеет и бежит на кухню. Владек идёт следом, задерживаясь в коридоре, чтобы надеть пантуфли. Ружена быстро забирается на подоконник, открывает форточку, высовывает голову и кричит:
- Помогите! На помощь!!! Кто-нибудь, помогите!
И если бы кто-то посмотрел в окно со стороны улицы, то увидел бы лишь битые стёкла заброшенного дома и кусок грязной занавески, колышимой сквозняками.


Photobucket
pristalnaya: (Default)
Пани Борткова откинула одеяло, тяжело спустила ноги с кровати и посмотрела в окно. На улице было пасмурно и туманно.
- Ах, дура-дура! - тут же подумала пани Борткова.
Она же прекрасно знает, что воспоминания про сон улетучиваются, как только посмотришь в окно. Знает, но забывает каждый раз. А сон был хороший. И если закрыть глаза, то, может быть…
Но нет, пани Борткова вздохнула, нащупала ногами тапочки и пошлёпала в ванную. Там она открыла кран и подождала, пока пойдёт тёплая вода, подставила зубную щётку под струю и посмотрела в зеркало. На щеках у Франтишека отчётливо проступала двухдневная щетина. Он провёл рукой от шеи до скулы, поставил зубную щётку обратно в стакан и взял станок для бритья.
- А мог бы побриться с вечера, - подумал Франтишек. - А мог бы, вообще, запустить бороду.
Он густо наложил пену для бритья на подбородок и повертел головой. Нет, борода ему, определённо, не идёт. А усы не нравятся его подружке.
- Ну и подумаешь, не нравятся! Кто её, вообще, будет спрашивать? - подумал Франтишек и привычными движениями заёрзал станком по щеке.
Потом он вернулся в комнату, открыл платяной шкаф и задумался.
Долго думать Хелена не умела. Выбор между синим платьем и серым брючным костюмом решился в пользу платья. Хелена какое-то время рассматривала своё отражение в трельяже, то втягивая живот, то выпячивая грудь. В целом, она была собой довольна - каких-то две недели диеты, а результаты уже видны. Часы показывали без четверти, а значит, было ещё время спокойно выпить чашечку кофе.
Хелена, напевая, вошла в кухню, достала из шкафчика кофемолку, насыпала в неё две большие горсти кофейных зёрен и посмотрела в зеркальную дверцу. Очки у пана Кацпера запотели, поэтому он снял их и долго протирал краем занавески. Потом надел и снова посмотрел в зеркальную дверцу.
- Так и есть! - подумал с досадой пан Кацпер. - Снова пора стричься!
Стричься приходилось теперь чаще, чем два раза в месяц. По неизвестной причине волосы стали расти быстрее, и торчали в разные стороны вороньим гнездом, совершенно не желая слушаться расчёски. Обидней всего было то, что росли они строго по кругу, оставляя на макушке аккуратную блестящую лысину. Настроение как-то сразу пропало, и кофе расхотелось.
Пан Кацпер взял из вазочки половинку несвежего печенья и пошёл в коридор одеваться.
Мужская парикмахерская была рядом, буквально в соседнем доме, но лучше надеть шляпу - всё равно причесаться нормально не получится, да и сыро на улице. Агнешке всегда шли шляпки. Она разглядывала себя в трюмо, заправляя за ухо тёмный локон.
- Красная помада будет лучше, чем розовая, - подумала Агнешка. - К такой шляпке лучше подойдёт красное!
Она аккуратно накрасила губки, спрятала помаду в сумочку, туда же сложила маленькое круглое зеркальце, записную книжку и перчатки. Агнешка взяла тонкий длинный зонтик, вышла из квартиры, закрыла дверь на оба замка и вызвала лифт.

На первом этаже профессор Лисовски ругался с консьержкой Рузей.
Он жал на кнопку вызова и потрясал свёрнутой в трубочку газетой.
- Это переходит всякие границы! - возмущался профессор. - А к вопросу о моей корреспонденции мы ещё вернёмся, пани Рузя!
- Да не было Вам никакой корреспонденции, - оправдывалась Рузя. - Ну, ей-богу, не было, пан профессор! Да что ж я специально, что ли?
- Ой, не надо вот этого! - морщил лицо пан Лисовски. - Вы и коврик мой криво стелили не специально, и квитанцию в прошлом месяце потеряли не специально… Да где ж этот лифт? Безобразие!
И немедленно в лифте что-то щёлкнуло, открылись дверцы, и пан Лисовски сделал шаг в сторону, пропуская выходящих. Но выходящих не оказалось. Профессор вопросительно посмотрел на консьержку и заглянул в кабину лифта. Там, прислонённый к зеркалу, стоял тонкий женский зонтик. Профессор снова вопросительно посмотрел на консьержку. Та пожала плечами.
- По-вашему, пани Рузя, это тоже не специально? - он махнул свёрнутой газетой в направлении зонтика. - Я же говорю, безобразие!
Пан Лисовски вошёл в лифт, демонстративно повернулся к зонтику спиной, и, прежде, чем закрылись дверцы, взглянул на себя в зеркало.

__________________________
(рисунок Евгения Иванова)
pristalnaya: (Default)
Пани Борткова откинула одеяло, тяжело спустила ноги с кровати и посмотрела в окно. На улице было пасмурно и туманно.
- Ах, дура-дура! - тут же подумала пани Борткова.
Она же прекрасно знает, что воспоминания про сон улетучиваются, как только посмотришь в окно. Знает, но забывает каждый раз. А сон был хороший. И если закрыть глаза, то, может быть…
Но нет, пани Борткова вздохнула, нащупала ногами тапочки и пошлёпала в ванную. Там она открыла кран и подождала, пока пойдёт тёплая вода, подставила зубную щётку под струю и посмотрела в зеркало. На щеках у Франтишека отчётливо проступала двухдневная щетина. Он провёл рукой от шеи до скулы, поставил зубную щётку обратно в стакан и взял станок для бритья.
- А мог бы побриться с вечера, - подумал Франтишек. - А мог бы, вообще, запустить бороду.
Он густо наложил пену для бритья на подбородок и повертел головой. Нет, борода ему, определённо, не идёт. А усы не нравятся его подружке.
- Ну и подумаешь, не нравятся! Кто её, вообще, будет спрашивать? - подумал Франтишек и привычными движениями заёрзал станком по щеке.
Потом он вернулся в комнату, открыл платяной шкаф и задумался.
Долго думать Хелена не умела. Выбор между синим платьем и серым брючным костюмом решился в пользу платья. Хелена какое-то время рассматривала своё отражение в трельяже, то втягивая живот, то выпячивая грудь. В целом, она была собой довольна - каких-то две недели диеты, а результаты уже видны. Часы показывали без четверти, а значит, было ещё время спокойно выпить чашечку кофе.
Хелена, напевая, вошла в кухню, достала из шкафчика кофемолку, насыпала в неё две большие горсти кофейных зёрен и посмотрела в зеркальную дверцу. Очки у пана Кацпера запотели, поэтому он снял их и долго протирал краем занавески. Потом надел и снова посмотрел в зеркальную дверцу.
- Так и есть! - подумал с досадой пан Кацпер. - Снова пора стричься!
Стричься приходилось теперь чаще, чем два раза в месяц. По неизвестной причине волосы стали расти быстрее, и торчали в разные стороны вороньим гнездом, совершенно не желая слушаться расчёски. Обидней всего было то, что росли они строго по кругу, оставляя на макушке аккуратную блестящую лысину. Настроение как-то сразу пропало, и кофе расхотелось.
Пан Кацпер взял из вазочки половинку несвежего печенья и пошёл в коридор одеваться.
Мужская парикмахерская была рядом, буквально в соседнем доме, но лучше надеть шляпу - всё равно причесаться нормально не получится, да и сыро на улице. Агнешке всегда шли шляпки. Она разглядывала себя в трюмо, заправляя за ухо тёмный локон.
- Красная помада будет лучше, чем розовая, - подумала Агнешка. - К такой шляпке лучше подойдёт красное!
Она аккуратно накрасила губки, спрятала помаду в сумочку, туда же сложила маленькое круглое зеркальце, записную книжку и перчатки. Агнешка взяла тонкий длинный зонтик, вышла из квартиры, закрыла дверь на оба замка и вызвала лифт.

На первом этаже профессор Лисовски ругался с консьержкой Рузей.
Он жал на кнопку вызова и потрясал свёрнутой в трубочку газетой.
- Это переходит всякие границы! - возмущался профессор. - А к вопросу о моей корреспонденции мы ещё вернёмся, пани Рузя!
- Да не было Вам никакой корреспонденции, - оправдывалась Рузя. - Ну, ей-богу, не было, пан профессор! Да что ж я специально, что ли?
- Ой, не надо вот этого! - морщил лицо пан Лисовски. - Вы и коврик мой криво стелили не специально, и квитанцию в прошлом месяце потеряли не специально… Да где ж этот лифт? Безобразие!
И немедленно в лифте что-то щёлкнуло, открылись дверцы, и пан Лисовски сделал шаг в сторону, пропуская выходящих. Но выходящих не оказалось. Профессор вопросительно посмотрел на консьержку и заглянул в кабину лифта. Там, прислонённый к зеркалу, стоял тонкий женский зонтик. Профессор снова вопросительно посмотрел на консьержку. Та пожала плечами.
- По-вашему, пани Рузя, это тоже не специально? - он махнул свёрнутой газетой в направлении зонтика. - Я же говорю, безобразие!
Пан Лисовски вошёл в лифт, демонстративно повернулся к зонтику спиной, и, прежде, чем закрылись дверцы, взглянул на себя в зеркало.

__________________________
(рисунок Евгения Иванова)
pristalnaya: (Default)
Мама говорит:
- Форточку не открывай – сквозняк. Пирог не ешь – это на ужин. Тапочки надень – простудишься.
Мама говорит:
- Я скоро. Не мусори тут. Чашки помой. Не сиди близко к телевизору.
Мама говорит:
- Полина! Ты что оглохла? Дверь закрой, говорю, горе луковое! - и шуршит в коридоре плащом, и звенит монетками, и щёлкает зонтиком.
Я закрываю дверь, иду в комнату и сажусь на кровать. Нет, сажусь в кресло (с ногами, в тапочках!) и думаю, почему же я «луковое»?
Ну, допустим, «горе» ладно, это пусть. Я и сама понимаю, что счастья от меня немного (с меня только фантики от конфет, дырки на колготках, головная боль и крошки на столе). Но «луковое» почему?
И тихонько нюхаю ладошку, и вторую тоже. Даже коленку нюхаю, для верности.
И ничего не правда! Я карамельное, мятное и немножко яичное. А ещё молочное, шерстяное и шампуневое. И даже какаова… какававо… ну такое!
- А никакое не луковое! – говорю я вслух и обвожу взглядом комнату.

Это моя комната, собственная, личная. Я тут всё знаю, каждый уголочек.
Вон там, на кровати, сидят мои игрушки, которые главные. А остальные – в большой коробке и в тумбочке.
В ящиках стола - мои тетрадки, картинки, карандаши (только там неубрано, ну и что?) и всякие секреты.
А на полке – мои книжки. И на подоконнике, и на тумбочке, и даже на полу за кроватью.
В этом шкафу лежат мои одёжки. И некоторые висят. Там есть одно любимое платье и целых четыре нелюбимых. Мама говорит: «Они приличные!»
У мамы странное представление об одежде. У неё самой только «приличные» юбки и блузки. И два платья, которые называются «строгие». Когда мы идём в гости, мама надевает строгое платье, и самое красивое на нём – это брошка!

Я иду в мамину комнату. Там на столике у зеркала стоит шкатулка со всяким красивым и не очень. Я достаю большую брошку с голубыми камешками и цепляю себе на платье (это платье уже не «приличное», оно просто домашнее).
- Если всё равно мыть посуду придётся, то я буду мыть её в брошке! Не так обидно будет, - думаю я.
На кухне остывает и пахнет яблочный пирог. Я осторожно прикладываю к нему ладошки (тепло и мягко). Потом быстро их нюхаю, шумно вдыхая воздух.
Я - яблочное и медовое!
У меня есть свой фартук - маленький жёлтый передничек, на котором написано «Мэри».
Меня зовут Полина, но, наверное, фартуков про меня не бывает. Поэтому посуду буду мыть как бы не я, а какая-то Мэри в маминой брошке.
Мэри моет посуду и мечтает быть девочкой Полиной, у которой в шкафу есть любимое платье, на кровати – целая шеренга главных игрушек, а в кухне – яблочный пирог на ужин.
Мэри совсем не скучает по маме и не смотрит поминутно на настенные часы. Это ведь вовсе не её мама где-то задерживается.
Мэри любит разговаривать с чашками и блюдцами. Она помнит, как их зовут и какой у кого характер. Когда на прошлой неделе Мэри разбила синего Бубу и порезала палец, Полина даже не заплакала.

Мама приходит поздно, тихонько открывает дверь своим ключом, разувается и на цыпочках заходит в мою комнату.
- Ну вот, уснула в кресле, - говорит она шёпотом.
Я слышу, как мама отстёгивает брошку с моего платья, аккуратно снимает с меня передник и целует в лоб..
- Давай-ка, я уложу тебя в кровать, - говорит она и берёт меня на руки. – Горе ты моё, луковое!
- Яблочное, - говорю я сквозь сон и обнимаю маму за шею. – Яблочное и медовое…

_____________________________________________________________
(рисунок - L.Hurwitz)

(Здесь остальные части)
pristalnaya: (Default)
Мама говорит:
- Форточку не открывай – сквозняк. Пирог не ешь – это на ужин. Тапочки надень – простудишься.
Мама говорит:
- Я скоро. Не мусори тут. Чашки помой. Не сиди близко к телевизору.
Мама говорит:
- Полина! Ты что оглохла? Дверь закрой, говорю, горе луковое! - и шуршит в коридоре плащом, и звенит монетками, и щёлкает зонтиком.
Я закрываю дверь, иду в комнату и сажусь на кровать. Нет, сажусь в кресло (с ногами, в тапочках!) и думаю, почему же я «луковое»?
Ну, допустим, «горе» ладно, это пусть. Я и сама понимаю, что счастья от меня немного (с меня только фантики от конфет, дырки на колготках, головная боль и крошки на столе). Но «луковое» почему?
И тихонько нюхаю ладошку, и вторую тоже. Даже коленку нюхаю, для верности.
И ничего не правда! Я карамельное, мятное и немножко яичное. А ещё молочное, шерстяное и шампуневое. И даже какаова… какававо… ну такое!
- А никакое не луковое! – говорю я вслух и обвожу взглядом комнату.

Это моя комната, собственная, личная. Я тут всё знаю, каждый уголочек.
Вон там, на кровати, сидят мои игрушки, которые главные. А остальные – в большой коробке и в тумбочке.
В ящиках стола - мои тетрадки, картинки, карандаши (только там неубрано, ну и что?) и всякие секреты.
А на полке – мои книжки. И на подоконнике, и на тумбочке, и даже на полу за кроватью.
В этом шкафу лежат мои одёжки. И некоторые висят. Там есть одно любимое платье и целых четыре нелюбимых. Мама говорит: «Они приличные!»
У мамы странное представление об одежде. У неё самой только «приличные» юбки и блузки. И два платья, которые называются «строгие». Когда мы идём в гости, мама надевает строгое платье, и самое красивое на нём – это брошка!

Я иду в мамину комнату. Там на столике у зеркала стоит шкатулка со всяким красивым и не очень. Я достаю большую брошку с голубыми камешками и цепляю себе на платье (это платье уже не «приличное», оно просто домашнее).
- Если всё равно мыть посуду придётся, то я буду мыть её в брошке! Не так обидно будет, - думаю я.
На кухне остывает и пахнет яблочный пирог. Я осторожно прикладываю к нему ладошки (тепло и мягко). Потом быстро их нюхаю, шумно вдыхая воздух.
Я - яблочное и медовое!
У меня есть свой фартук - маленький жёлтый передничек, на котором написано «Мэри».
Меня зовут Полина, но, наверное, фартуков про меня не бывает. Поэтому посуду буду мыть как бы не я, а какая-то Мэри в маминой брошке.
Мэри моет посуду и мечтает быть девочкой Полиной, у которой в шкафу есть любимое платье, на кровати – целая шеренга главных игрушек, а в кухне – яблочный пирог на ужин.
Мэри совсем не скучает по маме и не смотрит поминутно на настенные часы. Это ведь вовсе не её мама где-то задерживается.
Мэри любит разговаривать с чашками и блюдцами. Она помнит, как их зовут и какой у кого характер. Когда на прошлой неделе Мэри разбила синего Бубу и порезала палец, Полина даже не заплакала.

Мама приходит поздно, тихонько открывает дверь своим ключом, разувается и на цыпочках заходит в мою комнату.
- Ну вот, уснула в кресле, - говорит она шёпотом.
Я слышу, как мама отстёгивает брошку с моего платья, аккуратно снимает с меня передник и целует в лоб..
- Давай-ка, я уложу тебя в кровать, - говорит она и берёт меня на руки. – Горе ты моё, луковое!
- Яблочное, - говорю я сквозь сон и обнимаю маму за шею. – Яблочное и медовое…

_____________________________________________________________
(рисунок - L.Hurwitz)

(Здесь остальные части)
pristalnaya: (Default)
- А он тогда скажет: «Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем?»
- А я ему отвечу: «Нет, не кажется!»
Марика посмотрела на сестру с восхищением. Вот кому достался гордый нрав, смелость и фамильное упрямство. Дочь своего отца!
Лидия сидела у зеркала и расчёсывала длинные тонкие волосы благородного медного оттенка, далеко отводя острый локоток, и сосредоточенно хмурила бровки.
- А если он скажет: «Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи?» - спросила Марика и поудобнее устроилась на постели, поджав под себя ноги.
- А я ему отвечу: «Нет, не думаю!» - сказала Лидия, не оборачиваясь.
«Я бы умерла от страха», - подумала Марика, но вслух спросила:
- А если он скажет: «Не будете ли Вы так любезны, выбросить все эти глупости из головы?»
- Я ему отвечу: «Нет, не буду!»
- Ох! – вырвалось у Марики.
Лидия строго посмотрела на неё через зеркало, положила гребень на полочку и встала с пуфика.
- Ну ты-то хоть не думаешь, что надо высылать из страны каждого, кто боится драконов?
- Но рыцарь – не каждый. Рыцарь не должен… - шёпотом начала Марика.
- Ай, перестань! – перебила её Лидия. – Рыцарь должен восхищаться Моим Высочеством, а это он делает отменно!
- Но ты же не станешь говорить об этом с папенькой?
- Стану! Очень даже стану! – Лидия гордо вздёрнула острый носик. – Прямо сейчас пойду и поговорю!
«Королева! Как есть королева!» - подумала Марика и проводила сестру восхищённым взглядом.
Потом она слезла с постели, подошла к зеркалу, долго придирчиво рассматривала свои непослушные рыжие кудри, носик-пуговку, веснушки на щеках, несколько раз пыталась нахмурить бровки и состроить строгое лицо. Вздохнув, она показала язык своему отражению и поспешно вышла из спальни.


- Не может быть и речи! – услышала Марика в конце коридора.
Она тихонько подошла к королевским покоям и замерла, прислонившись ухом к высокой двери.
- Вы моя старшая дочь! Вам не кажется, что это недостойно? – кричал король.
- Да, папенька, - бормотала Лидия.
Марика представила, как Его Величество мерит шагами комнату, и каждый раз, разворачиваясь, нервно одёргивает край мантии, и та взлетает, как крыло дракона.
Марика даже прикрыла глаза от страха.
- Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи? – спрашивал король.
- Да, папенька, - начала хныкать Лидия.
- Скажите спасибо, что я не велел его казнить, а лишь выслал из королевства!
Лидия шмыгала носом.
- Придумала тоже! – не унимался король. – Замуж за труса!
- И что? И что? – не выдержала Лидия. – Ваша младшая дочь, вообще, хочет замуж за дракона! И что?
Марика почувствовала, как кровь отливает от лица. Колени вдруг подкосились, и она опустилась на пол, зажимая рукой рот.
- Вон!!! – заорал король. – Вон, я сказал!!!
Лидия выскочила из двери и понеслась по коридору, не замечая никого вокруг.


Вечером Марика заглянула в королевские покои. Король сидел в высоком кресле в синих семейных трусах и мантии на голое тело. Парик и корона лежали рядом на столике, вместе с сердечными каплями и уксусным компрессом.
Услышав, как отворяется дверь, король быстро запахнул мантию и потянулся за короной.
- Я принесла вам клюквенный морс, - сказала тихо Марика, не двигаясь с места. – Сладкий, как вы любите.
- Ну давай же сюда, - заворчал король недовольно и обмяк в кресле, - чего стоишь?
Марика подошла и поставила на столик графин и бокал.
Король пошевелил босыми пальцами ног.
- А ну-ка отойди вон туда, к окну.
Марика отошла к окну, поправила кружевной воротничок и заложила за ухо непослушную рыжую прядь.
- А ну-ка, посмотри на меня. Ничего не замечаешь?
- Что я должна заметить, Ваше Величество?
- Ну, смотри-смотри! Совсем ничего? – король поудобнее устроился в кресле.
- Ничего, - Марика пожала плечами.
- Я не достаю ногами до пола! – сказал король. – Видишь? Совсем усох. Старый совсем…
- Что вы, папенька! – Марика бросилась к королю и уткнулась ему в грудь. – Что вы такое говорите!
- Ладно-ладно, - заворчал король, отстраняясь. – Давай свой морс.
Марика налила половину бокала и посмотрела вопросительно на короля. Тот кивнул, и она долила ещё немного.


Его Величество сделал несколько глотков, довольно сощурился и поставил бокал на столик.
- Что тут мне Лидия говорила сегодня? Что-то про дракона? – как бы, между прочим, спросил он. – Что он как бы тебе нравится, что ли?
- Нравится, - тихо сказала Марика.
- Вы понимаете, что вы сейчас сказали? – король вдруг перешёл на официальный тон и даже выпрямил спину.
- Понимаю, - сказала Марика, опустив глаза.
- Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем? – спросил король громче.
- Нет, не кажется! – сказала Марика.
- Не будете ли Вы так любезны, немедленно выбросить эти мысли из головы? – закричал король, соскочил с кресла и прямо босиком зашагал по комнате.
- Нет, не буду! – уверенно сказала Марика.
- Ах так, значит? – король комкал края мантии. – Значит, вот тааак?
Марика молчала.
- Подите вон, дочь моя! – король топнул босой ногой и скривился от боли. – И извольте пообещать, что завтра же вы забудете все эти глупости!
- Нет! – громко сказала Марика. - Нет, нет и нет!
Она повернулась, медленно вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь, и только тогда дала волю слезам.
Король какое-то время постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом забрался в кресло и пошевелил пальцами ног.
- Дочь своего отца! – сказал он восхищённо и взял со столика бокал с морсом.

__________________________________
рисунок Михаила Марченка
pristalnaya: (Default)
- А он тогда скажет: «Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем?»
- А я ему отвечу: «Нет, не кажется!»
Марика посмотрела на сестру с восхищением. Вот кому достался гордый нрав, смелость и фамильное упрямство. Дочь своего отца!
Лидия сидела у зеркала и расчёсывала длинные тонкие волосы благородного медного оттенка, далеко отводя острый локоток, и сосредоточенно хмурила бровки.
- А если он скажет: «Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи?» - спросила Марика и поудобнее устроилась на постели, поджав под себя ноги.
- А я ему отвечу: «Нет, не думаю!» - сказала Лидия, не оборачиваясь.
«Я бы умерла от страха», - подумала Марика, но вслух спросила:
- А если он скажет: «Не будете ли Вы так любезны, выбросить все эти глупости из головы?»
- Я ему отвечу: «Нет, не буду!»
- Ох! – вырвалось у Марики.
Лидия строго посмотрела на неё через зеркало, положила гребень на полочку и встала с пуфика.
- Ну ты-то хоть не думаешь, что надо высылать из страны каждого, кто боится драконов?
- Но рыцарь – не каждый. Рыцарь не должен… - шёпотом начала Марика.
- Ай, перестань! – перебила её Лидия. – Рыцарь должен восхищаться Моим Высочеством, а это он делает отменно!
- Но ты же не станешь говорить об этом с папенькой?
- Стану! Очень даже стану! – Лидия гордо вздёрнула острый носик. – Прямо сейчас пойду и поговорю!
«Королева! Как есть королева!» - подумала Марика и проводила сестру восхищённым взглядом.
Потом она слезла с постели, подошла к зеркалу, долго придирчиво рассматривала свои непослушные рыжие кудри, носик-пуговку, веснушки на щеках, несколько раз пыталась нахмурить бровки и состроить строгое лицо. Вздохнув, она показала язык своему отражению и поспешно вышла из спальни.


- Не может быть и речи! – услышала Марика в конце коридора.
Она тихонько подошла к королевским покоям и замерла, прислонившись ухом к высокой двери.
- Вы моя старшая дочь! Вам не кажется, что это недостойно? – кричал король.
- Да, папенька, - бормотала Лидия.
Марика представила, как Его Величество мерит шагами комнату, и каждый раз, разворачиваясь, нервно одёргивает край мантии, и та взлетает, как крыло дракона.
Марика даже прикрыла глаза от страха.
- Вы не думаете о том, что будут говорить о нас соседи? – спрашивал король.
- Да, папенька, - начала хныкать Лидия.
- Скажите спасибо, что я не велел его казнить, а лишь выслал из королевства!
Лидия шмыгала носом.
- Придумала тоже! – не унимался король. – Замуж за труса!
- И что? И что? – не выдержала Лидия. – Ваша младшая дочь, вообще, хочет замуж за дракона! И что?
Марика почувствовала, как кровь отливает от лица. Колени вдруг подкосились, и она опустилась на пол, зажимая рукой рот.
- Вон!!! – заорал король. – Вон, я сказал!!!
Лидия выскочила из двери и понеслась по коридору, не замечая никого вокруг.


Вечером Марика заглянула в королевские покои. Король сидел в высоком кресле в синих семейных трусах и мантии на голое тело. Парик и корона лежали рядом на столике, вместе с сердечными каплями и уксусным компрессом.
Услышав, как отворяется дверь, король быстро запахнул мантию и потянулся за короной.
- Я принесла вам клюквенный морс, - сказала тихо Марика, не двигаясь с места. – Сладкий, как вы любите.
- Ну давай же сюда, - заворчал король недовольно и обмяк в кресле, - чего стоишь?
Марика подошла и поставила на столик графин и бокал.
Король пошевелил босыми пальцами ног.
- А ну-ка отойди вон туда, к окну.
Марика отошла к окну, поправила кружевной воротничок и заложила за ухо непослушную рыжую прядь.
- А ну-ка, посмотри на меня. Ничего не замечаешь?
- Что я должна заметить, Ваше Величество?
- Ну, смотри-смотри! Совсем ничего? – король поудобнее устроился в кресле.
- Ничего, - Марика пожала плечами.
- Я не достаю ногами до пола! – сказал король. – Видишь? Совсем усох. Старый совсем…
- Что вы, папенька! – Марика бросилась к королю и уткнулась ему в грудь. – Что вы такое говорите!
- Ладно-ладно, - заворчал король, отстраняясь. – Давай свой морс.
Марика налила половину бокала и посмотрела вопросительно на короля. Тот кивнул, и она долила ещё немного.


Его Величество сделал несколько глотков, довольно сощурился и поставил бокал на столик.
- Что тут мне Лидия говорила сегодня? Что-то про дракона? – как бы, между прочим, спросил он. – Что он как бы тебе нравится, что ли?
- Нравится, - тихо сказала Марика.
- Вы понимаете, что вы сейчас сказали? – король вдруг перешёл на официальный тон и даже выпрямил спину.
- Понимаю, - сказала Марика, опустив глаза.
- Вам не кажется, что это недостойно, и говорить тут не о чем? – спросил король громче.
- Нет, не кажется! – сказала Марика.
- Не будете ли Вы так любезны, немедленно выбросить эти мысли из головы? – закричал король, соскочил с кресла и прямо босиком зашагал по комнате.
- Нет, не буду! – уверенно сказала Марика.
- Ах так, значит? – король комкал края мантии. – Значит, вот тааак?
Марика молчала.
- Подите вон, дочь моя! – король топнул босой ногой и скривился от боли. – И извольте пообещать, что завтра же вы забудете все эти глупости!
- Нет! – громко сказала Марика. - Нет, нет и нет!
Она повернулась, медленно вышла из комнаты, плотно притворив за собой дверь, и только тогда дала волю слезам.
Король какое-то время постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом забрался в кресло и пошевелил пальцами ног.
- Дочь своего отца! – сказал он восхищённо и взял со столика бокал с морсом.

__________________________________
рисунок Михаила Марченка
pristalnaya: (Default)
- А я говорила, что не надо нам сегодня на улицу выходить! – сетовала пани Хеля. – Потому что всё снова будет, как всегда. Я говорила!
Она стояла на узенькой мощёной дорожке рядом со свежевыкрашенной лавочкой. У её ног сидела маленькая пучеглазая болонка и виновато подрагивала хвостиком. Болонку звали Фига и, по-собачьим меркам, она была дамой преклонных годов. Но пани Хеля не делала сноску на собачьи мерки, поэтому Фигуся неизменно была её «девочкой», «деточкой» и «малышкой». И сейчас ей положено было носиться по газону и играть вместе с другими собаками, заливаясь звонким лаем.
- Какая ты у меня необщительная, - говорила с досадой пани Хеля и трогала ладошкой угол лавочки.
Краска, похоже, совсем подсохла, и можно было присесть на краешек, чтобы отстегнуть поводок.

Издали помахал рукой пан Пётер. Его радостный сеттер заигрывал с молоденькой колли, припадая на передние лапы и отпрыгивая в сторону, и снова припадая. Пётер курил и подбадривал пса окриками.
Пани Домбровска, как обычно, прохаживалась вокруг беседки, выгуливая двух стареньких пуделей грязно-белого цвета.
- Как поживаете, пани Хеля? – спросила она, поравнявшись с лавочкой.
Пани Хеля собиралась ответить, что в целом неплохо, только Фигуся её расстраивает – капризничает и плохо гуляет. Но один из пуделей вдруг рванул поводок и, переваливаясь, побежал к дальнему дереву. Пани Домбровска выругалась, подхватила под мышку второго пуделя и заторопилась следом за первым.
Пани Хеля вздохнула, проводила их взглядом и погладила Фигусю.
- Ну иди, детка! Иди, побегай, - сказала она. – Ну что ты сидишь?
Собачка подняла на неё большие карие глаза, завиляла хвостом и легла у ног.
- Ну вот ещё! – возмутилась пани Хеля и легонько подтолкнула Фигу носком туфельки. – Смотри, как собачки играют. Иди, не бойся! Они не кусаются!
Она ещё немножко посидела, уговаривая Фигу, потом пристегнула поводок и решительно пошла по дорожке к проспекту.

- Завтра будешь сидеть дома! – вычитывала пани Хеля собачку. – И никаких сахарных косточек! Мне уже стыдно перед другими, Фигуся. Ты ведёшь себя, как дикарка.
Фигуся торопливо семенила рядом, каждый раз задирая мордочку на звук своего имени.
- Я понимаю, если бы ты была щенком! – не унималась пани Хеля. – Но ты же большая девочка! Нельзя же всю жизнь просидеть у моей юбки…
Возле беседки пани Домбровска расчёсывала по очереди своих пуделей. К ней подошёл пан Пётер справиться о здоровье. Они перекинулись несколькими фразами, глядя вслед пани Хеле. Та шла одна по дорожке, разговаривая сама с собой.
Время от времени пани Хеля наклонялась и проводила ладошкой по воздуху сантиметрах в двадцати над землёй.
Когда у самых ворот она на минутку оглянулась, Пётр и пани Домбровска дружно заулыбались и помахали ей рукой.

_____________________
рисунок – В.Оленберг

November 2015

S M T W T F S
1234567
891011121314
151617181920 21
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:51 am
Powered by Dreamwidth Studios