pristalnaya: (руки)
Сегодня в ленте мелькнуло объявление: «продам карту памяти»…
Это так странно, если вдуматься.
Карта моей памяти простирается на много лет назад. Там узкие улочки и широкие проспекты, там вокзалы и аэропорты больших городов, там полустанки, чьи названия стёрты и забыты, там телефонные номера, которых больше не существует.
Моя карта испещрена следами тех, кого я любила и чьи лица храню в сердце до сих пор.
Там всё ещё легко найти пограничные столбы и высокие заборы, и дыры в тех заборах. Там повсеместно натыканы флажки памятных дат и значимых событий…
Иногда я возвращаюсь туда – побродить между руин или цветущих садов, постоять на мосту над Тибром, побросать камешки с пирса в одесском порту, помечтать у ночного костра в Карпатских горах, поглазеть на Стамбул с Галатской башни, поболтать ногами, сидя на лавочке у калитки возле бабушкиного дома…
Я не стала бы продавать свою карту памяти. Она мне дорога. У меня там столько светлого будущего!
И главное – там все ещё живы…
pristalnaya: (Default)
Девочку звали Вероника. Ей было 8 лет. Её папа был дрессировщиком в цирке. И дома у них жил самый настоящий леопард. Ну, в смысле, маленький (котёнок леопарда). И Вероника даже гуляла с ним во дворе.

Это то, что всплывает у меня в памяти всякий раз, когда я слышу имя Вероника.
С той девочкой мы лежали вместе в больнице, в одной палате. Мне было шесть. И я верила во всю эту чухню. И чем больше я верила, тем большими чудесами обрастали рассказы Вероники.
Вообще, её привезли с аппендицитом из села Сосновка Червоноградского района Львовской области. У меня даже адрес её оставался долгое время в блокноте.
Откуда там цирк? Откуда там леопарды?

Ну это-то ладно. В восемь-то лет…
А вот в шестом классе к нам пришла новая девочка Настя, которая всем рассказывала, что её родители живут в поместье на испанском острове. Что это очень известная испанская семья актёров. И что по контракту им нельзя было иметь детей. Поэтому её временно воспитывают некие Ивановы (допустим), и даже пришлось взять Насте их фамилию для конспирации.

Мой дружочек детства Юрка (из Норильска) приезжал к бабушке во Львов на лето. Там мы дружили несколько лет кряду.
Так вот, у него в этом Норильске и настоящий пистолет дома был, и особенная овчарка (такая же, как собака Баскервилей, только ручная), и телескоп. А сам Юрка, в свои семь лет, умел водить камаз, милицейскую машину и даже вертолёт (один раз спас целую экспедицию – там никто не умел, а тут как раз Юрка!), а уж велосипедов у него было целых пять!

Я вот стала вспоминать, чем таким я хвасталась в детстве?..
Однажды в компании старших девочек (а на нашей улице все девочки почему-то были меня старше), я сказала, что у меня есть настоящая волшебная палочка!
Девочкам было лет по 9-10, а мне, наверное, 6-7. И они, естественно, только посмеялись. И более того – затребовали палочку предъявить. И я сказала, что это палочка специальная, и лежит в секретном месте, и только для тех, кому уже исполнилось 16 лет. А если кто-то раньше до неё дотронется, то сразу превратится в старуху.

Они мне, конечно, не поверили... А я поверила! Я так себе поверила, что эта воображаемая палочка ещё не раз грела мне душу в минуты невыносимой детской тоски и печали. И я даже составляла список желаний, которые исполню в ту же секунду, как станет можно этой палочкой пользоваться.
А в шестнадцать лет я даже не вспомнила ни о чём таком. И ни одно из детских желаний не казалось мне таким уж привлекательным.
Это как мечтать, что вот вырасту и куплю себе целый грузовик конфет, пряников и мороженого.
Вырастаешь и думаешь: «Ну, и на кой мне этот грузовик?»

Photobucket
pristalnaya: (Default)
Девочку звали Вероника. Ей было 8 лет. Её папа был дрессировщиком в цирке. И дома у них жил самый настоящий леопард. Ну, в смысле, маленький (котёнок леопарда). И Вероника даже гуляла с ним во дворе.

Это то, что всплывает у меня в памяти всякий раз, когда я слышу имя Вероника.
С той девочкой мы лежали вместе в больнице, в одной палате. Мне было шесть. И я верила во всю эту чухню. И чем больше я верила, тем большими чудесами обрастали рассказы Вероники.
Вообще, её привезли с аппендицитом из села Сосновка Червоноградского района Львовской области. У меня даже адрес её оставался долгое время в блокноте.
Откуда там цирк? Откуда там леопарды?

Ну это-то ладно. В восемь-то лет…
А вот в шестом классе к нам пришла новая девочка Настя, которая всем рассказывала, что её родители живут в поместье на испанском острове. Что это очень известная испанская семья актёров. И что по контракту им нельзя было иметь детей. Поэтому её временно воспитывают некие Ивановы (допустим), и даже пришлось взять Насте их фамилию для конспирации.

Мой дружочек детства Юрка (из Норильска) приезжал к бабушке во Львов на лето. Там мы дружили несколько лет кряду.
Так вот, у него в этом Норильске и настоящий пистолет дома был, и особенная овчарка (такая же, как собака Баскервилей, только ручная), и телескоп. А сам Юрка, в свои семь лет, умел водить камаз, милицейскую машину и даже вертолёт (один раз спас целую экспедицию – там никто не умел, а тут как раз Юрка!), а уж велосипедов у него было целых пять!

Я вот стала вспоминать, чем таким я хвасталась в детстве?..
Однажды в компании старших девочек (а на нашей улице все девочки почему-то были меня старше), я сказала, что у меня есть настоящая волшебная палочка!
Девочкам было лет по 9-10, а мне, наверное, 6-7. И они, естественно, только посмеялись. И более того – затребовали палочку предъявить. И я сказала, что это палочка специальная, и лежит в секретном месте, и только для тех, кому уже исполнилось 16 лет. А если кто-то раньше до неё дотронется, то сразу превратится в старуху.

Они мне, конечно, не поверили... А я поверила! Я так себе поверила, что эта воображаемая палочка ещё не раз грела мне душу в минуты невыносимой детской тоски и печали. И я даже составляла список желаний, которые исполню в ту же секунду, как станет можно этой палочкой пользоваться.
А в шестнадцать лет я даже не вспомнила ни о чём таком. И ни одно из детских желаний не казалось мне таким уж привлекательным.
Это как мечтать, что вот вырасту и куплю себе целый грузовик конфет, пряников и мороженого.
Вырастаешь и думаешь: «Ну, и на кой мне этот грузовик?»

Photobucket
pristalnaya: (Default)
У нас на соседней улице жил Колян-дурачок. Такой типаж, знаете, без возраста - вспыльчивый, влюбчивый и влипчивый.
Стихов знал - прорву просто!
Сколько его помню, всегда околачивался у гастронома – то болел с перепоя, то отходил после драки. И всё норовил проходящим женщинам ручку поцеловать. Трогательный забулдыга, «античным стихом выдуривающий трёху на продолжение банкета».

Моя соседка Инка грызла цветные мелки. Чтобы я не ябедничала её бабушке, она откупалась от меня чешскими конфетами «бон-пари», которые папа привозил ей из командировок - страшная экзотика по тем временам (этот факт поражает меня до сих пор).

Так вот, эти конфеты мы с моим приятелем Юркой выменивали под гастрономом на сказки Пушкина (своего рода аудио-сеанс). И если Колян был не с бодуна и в настроении, нам удавалось почти до конца послушать «Сказку о царе Салтане» или «Сказку о мертвой царевне».
Те удивительные ощущения не только ни с чем не сравнить, но уже толком и не прочувствовать…
pristalnaya: (Default)
У нас на соседней улице жил Колян-дурачок. Такой типаж, знаете, без возраста - вспыльчивый, влюбчивый и влипчивый.
Стихов знал - прорву просто!
Сколько его помню, всегда околачивался у гастронома – то болел с перепоя, то отходил после драки. И всё норовил проходящим женщинам ручку поцеловать. Трогательный забулдыга, «античным стихом выдуривающий трёху на продолжение банкета».

Моя соседка Инка грызла цветные мелки. Чтобы я не ябедничала её бабушке, она откупалась от меня чешскими конфетами «бон-пари», которые папа привозил ей из командировок - страшная экзотика по тем временам (этот факт поражает меня до сих пор).

Так вот, эти конфеты мы с моим приятелем Юркой выменивали под гастрономом на сказки Пушкина (своего рода аудио-сеанс). И если Колян был не с бодуна и в настроении, нам удавалось почти до конца послушать «Сказку о царе Салтане» или «Сказку о мертвой царевне».
Те удивительные ощущения не только ни с чем не сравнить, но уже толком и не прочувствовать…
pristalnaya: (Default)
Этот забор уже приходил мне в голову. Ещё когда Саня в первый раз хотел столкнуть меня с крыши (нет-нет, там невысоко - старенький сарайчик такой, прилепленный к стене соседнего дома).
Саня сперва целоваться лезет, как взрослый, а потом злится и плюётся. Так совсем маленькие дети иногда плюются от отчаянья.
Саня – он отчаянный. Но это только с виду. А вообще, он просто дурак.
И его младшая сестра Людка – тоже дурак.
Я им так и кричу:
- Вы дураки!
Ну, а они меня - с крыши! А сами сразу ложатся животами на раскалённый рубероид, чтобы моя бабушка их не заругала, и ждут.
Можно, конечно, пойти и наябедничать их мамке. Только она их побьёт сразу. У неё одно воспитание – пороть!
Она их так и так выпорет. У них все животы в смоле.
Но я не об этом.

Я про забор.
Он весь как будто прозрачный. Мне кажется, за ним такое огуречно-ягодное поле и бабочки. Обязательно много-много бабочек.
Я только не знаю, откуда это лучше всего увидеть.
Можно из-за угла неожиданно выскочить – опа!
Или с крыши сарая. Как будто сперва не смотришь. Даже и не смотреть взаправду. А потом - р-раз! – повернуться резко – и опа!

У меня каким-то непостижимым образом несколько раз получалось.
Один раз - когда я с карусели слетела на всём ходу. А второй раз - когда Саню сторож у гаражей поймал, а мы с Людкой бежали к моей бабушке, вниз по улице от самой поликлиники. Мы тогда за угол резко так завернули, Людка отстала, а я прямо в этот невидимый забор всем телом вписалась.
И тут они полетели, бабочки…
И такой запах вокруг - огуречно-ягодный…

И я поняла тогда, что там можно прятаться.
Недолго, но надёжно.
Только этим никак управлять нельзя. Просто ты вдруг пропадаешь отовсюду, как будто канал в телевизоре переключили.
Людка врала потом, что ничего такого не было. Но она тогда всерьёз перетрусила. Стояла с огромными глазищами, хватала ртом воздух.
А я решила, что обязательно научусь. Ну, чтобы разобраться и уметь. И Саню с Людкой научу.
Хоть они и дураки…
pristalnaya: (Default)
Этот забор уже приходил мне в голову. Ещё когда Саня в первый раз хотел столкнуть меня с крыши (нет-нет, там невысоко - старенький сарайчик такой, прилепленный к стене соседнего дома).
Саня сперва целоваться лезет, как взрослый, а потом злится и плюётся. Так совсем маленькие дети иногда плюются от отчаянья.
Саня – он отчаянный. Но это только с виду. А вообще, он просто дурак.
И его младшая сестра Людка – тоже дурак.
Я им так и кричу:
- Вы дураки!
Ну, а они меня - с крыши! А сами сразу ложатся животами на раскалённый рубероид, чтобы моя бабушка их не заругала, и ждут.
Можно, конечно, пойти и наябедничать их мамке. Только она их побьёт сразу. У неё одно воспитание – пороть!
Она их так и так выпорет. У них все животы в смоле.
Но я не об этом.

Я про забор.
Он весь как будто прозрачный. Мне кажется, за ним такое огуречно-ягодное поле и бабочки. Обязательно много-много бабочек.
Я только не знаю, откуда это лучше всего увидеть.
Можно из-за угла неожиданно выскочить – опа!
Или с крыши сарая. Как будто сперва не смотришь. Даже и не смотреть взаправду. А потом - р-раз! – повернуться резко – и опа!

У меня каким-то непостижимым образом несколько раз получалось.
Один раз - когда я с карусели слетела на всём ходу. А второй раз - когда Саню сторож у гаражей поймал, а мы с Людкой бежали к моей бабушке, вниз по улице от самой поликлиники. Мы тогда за угол резко так завернули, Людка отстала, а я прямо в этот невидимый забор всем телом вписалась.
И тут они полетели, бабочки…
И такой запах вокруг - огуречно-ягодный…

И я поняла тогда, что там можно прятаться.
Недолго, но надёжно.
Только этим никак управлять нельзя. Просто ты вдруг пропадаешь отовсюду, как будто канал в телевизоре переключили.
Людка врала потом, что ничего такого не было. Но она тогда всерьёз перетрусила. Стояла с огромными глазищами, хватала ртом воздух.
А я решила, что обязательно научусь. Ну, чтобы разобраться и уметь. И Саню с Людкой научу.
Хоть они и дураки…
pristalnaya: (Default)
Не любила пряники. Халву не любила, зефир, шоколадное масло.
Не любила пончики с повидлом, песочное печенье, мармелад.
Рахат-лукум и щербет не понимала, вообще.
Отношения с едой были сложные. Особенно со сладким.
- Разбаловали, - говорила тётя Паша.
- Дура, - говорила Лилька.
- Какая ты странная, - говорил Витька и смотрел восхищёнными глазами.

Витьку я могла бы любить.
Витька ждал меня после школы, приводил к себе домой, сажал на диван и ставил пластинку «БониМ».
У него были большие такие наушники - «Феникс», что ли. Я в них была похожа на чебурашку.
А ещё Витька жил на седьмом этаже, в доме с лифтом. А лифт – это было о-го-го! Особенно для нас, живших на окраине, в маленьких особнячках дореволюционной постройки.

У Витьки было два старших брата и старенькая мама. Я всё удивлялась – как мама может быть такой старенькой? Мамы все должны быть молодые и красивые. А эта была маленькая, сухонькая, юркая.
И все время в белой косыночке.
Зачем ей дома ходить в косыночке?..

У них всё там странно было. Витькины старшие братья сидели в тюрьме. Хотя Витька говорил, что они служат на подводной лодке.
А про отца, вообще, ничего непонятно. Потому что отцов было три.
Я тогда думала, что это очень правильно, если у каждого ребёнка есть свой личный отец. Это по-честному.
Но я ни одного из них не видела. И мне кажется, что Витька тоже.

А маму он очень любил. Ну так прямо… прямо очень-очень. Как будто за всех троих. А она ему каждый день пекла то пончики, то печенье.
Как ни приду, у них там то батон с шоколадным маслом, то хворост с сахарной пудрой, то пирожки с вареньем. И мама глазками сияет из-под беленького платочка:
- Ешь, деточка! Вон, тощая-то какая!

В общем, не сложилось у меня с Витькой.
Говорят, его потом тоже на подводную лодку забрали.
pristalnaya: (Default)
Не любила пряники. Халву не любила, зефир, шоколадное масло.
Не любила пончики с повидлом, песочное печенье, мармелад.
Рахат-лукум и щербет не понимала, вообще.
Отношения с едой были сложные. Особенно со сладким.
- Разбаловали, - говорила тётя Паша.
- Дура, - говорила Лилька.
- Какая ты странная, - говорил Витька и смотрел восхищёнными глазами.

Витьку я могла бы любить.
Витька ждал меня после школы, приводил к себе домой, сажал на диван и ставил пластинку «БониМ».
У него были большие такие наушники - «Феникс», что ли. Я в них была похожа на чебурашку.
А ещё Витька жил на седьмом этаже, в доме с лифтом. А лифт – это было о-го-го! Особенно для нас, живших на окраине, в маленьких особнячках дореволюционной постройки.

У Витьки было два старших брата и старенькая мама. Я всё удивлялась – как мама может быть такой старенькой? Мамы все должны быть молодые и красивые. А эта была маленькая, сухонькая, юркая.
И все время в белой косыночке.
Зачем ей дома ходить в косыночке?..

У них всё там странно было. Витькины старшие братья сидели в тюрьме. Хотя Витька говорил, что они служат на подводной лодке.
А про отца, вообще, ничего непонятно. Потому что отцов было три.
Я тогда думала, что это очень правильно, если у каждого ребёнка есть свой личный отец. Это по-честному.
Но я ни одного из них не видела. И мне кажется, что Витька тоже.

А маму он очень любил. Ну так прямо… прямо очень-очень. Как будто за всех троих. А она ему каждый день пекла то пончики, то печенье.
Как ни приду, у них там то батон с шоколадным маслом, то хворост с сахарной пудрой, то пирожки с вареньем. И мама глазками сияет из-под беленького платочка:
- Ешь, деточка! Вон, тощая-то какая!

В общем, не сложилось у меня с Витькой.
Говорят, его потом тоже на подводную лодку забрали.
pristalnaya: (Default)
Женечка приезжала к нам на каникулы. Точнее, не к нам, а к нашим соседям через два двора.
Там жили её дед и бабка.
Ах, как мне нравилась эта Женечка!
Она воплощала все мои представления о принцессах и сказочных героинях. Не странно, что я искала её расположения и старалась чаще попадаться на глаза.
Женечку привозили обычно летом на месяц. А когда бабка умерла, и дед остался один, внучка стала гостить у него все каникулы. Вместе с ней привозили большой чемодан нарядов и мольберт - настоящий, на ножках.
Все мальчики нашей улицы были влюблены в Женечку. Она была высокая и тоненькая, с длинной шеей и узенькими ладошками.
Когда её дед, Роман Адамович, выносил в сад мольберт и усаживался в сторонке на табурет, мы, малышня, припадали к щелям в заборе и смотрели, как его внучка в цветастом сарафане сходит с крыльца.
Мы часами толкались у того забора, наблюдая, как Женечка взмахивает кистью у мольберта, высоко поднимая локоть, становясь на носочки.

Романа Адамовича все боялись. Когда он поворачивался к забору и говорил: «А ну, кыш отсюда!» - мы отбегали на почтительное расстояние, хотя понимали, что он нас никак не достанет. Но сам его голос производил такое впечатление, что хотелось оказаться вне поля его слышимости.
Из-за деда Женечка почти ни с кем не сдружилась. Он был при ней, как цербер.
Никто не мог просто так зайти к ним во двор, просто так заговорить с девочкой на улице. Её и встретить-то одну, без деда, было нереально.
Поэтому о Женечке мы толком ничего и не знали.

Роман Адамович был суров в повадках и страшен с лица. Жуткое бельмо затягивало его левый глаз, а рот был чуть скошен в сторону.
Ходил он очень быстро, сильно сутулясь и энергично размахивая руками.
Моя бабушка рассказывала, что в юности был он очень красив, статен и даже пел в филармонии. Но верилось в это мало.
Говорили, что жену свою он любил очень нежно и преданно, что сильно страдал после её кончины, стал нелюдим и неразговорчив. И только редко-редко в периоды внучкиных приездов доводилось нам слышать через забор его сиплый негромкий смех.

В то время мне казалось, что любовь – прерогатива молодых… что старики заняты чем-то совершенно иным, чем-то непонятным, но наверняка скучным и унылым.
Тем удивительней было мне увидеть рисунок Женечки, на котором дед был изображён миловидным таким, приятным старцем, зрячим и улыбчивым.
Тем сильнее врезался мне в память отрывок разговора, услышанный сквозь щель в заборе...

- Сначала Человек создал Бога, – говорил Роман Адамович. – И создал его по своему образу и подобию. И был Бог несовершенен. Но каждый раз, когда Человеку случалось испытать любовь, его Бог становился всесильным и бессмертным. Человек слаб, и на большую любовь у него не всегда хватает сил. Но Бог верит в Человека. Этого забывать нельзя.
pristalnaya: (Default)
Женечка приезжала к нам на каникулы. Точнее, не к нам, а к нашим соседям через два двора.
Там жили её дед и бабка.
Ах, как мне нравилась эта Женечка!
Она воплощала все мои представления о принцессах и сказочных героинях. Не странно, что я искала её расположения и старалась чаще попадаться на глаза.
Женечку привозили обычно летом на месяц. А когда бабка умерла, и дед остался один, внучка стала гостить у него все каникулы. Вместе с ней привозили большой чемодан нарядов и мольберт - настоящий, на ножках.
Все мальчики нашей улицы были влюблены в Женечку. Она была высокая и тоненькая, с длинной шеей и узенькими ладошками.
Когда её дед, Роман Адамович, выносил в сад мольберт и усаживался в сторонке на табурет, мы, малышня, припадали к щелям в заборе и смотрели, как его внучка в цветастом сарафане сходит с крыльца.
Мы часами толкались у того забора, наблюдая, как Женечка взмахивает кистью у мольберта, высоко поднимая локоть, становясь на носочки.

Романа Адамовича все боялись. Когда он поворачивался к забору и говорил: «А ну, кыш отсюда!» - мы отбегали на почтительное расстояние, хотя понимали, что он нас никак не достанет. Но сам его голос производил такое впечатление, что хотелось оказаться вне поля его слышимости.
Из-за деда Женечка почти ни с кем не сдружилась. Он был при ней, как цербер.
Никто не мог просто так зайти к ним во двор, просто так заговорить с девочкой на улице. Её и встретить-то одну, без деда, было нереально.
Поэтому о Женечке мы толком ничего и не знали.

Роман Адамович был суров в повадках и страшен с лица. Жуткое бельмо затягивало его левый глаз, а рот был чуть скошен в сторону.
Ходил он очень быстро, сильно сутулясь и энергично размахивая руками.
Моя бабушка рассказывала, что в юности был он очень красив, статен и даже пел в филармонии. Но верилось в это мало.
Говорили, что жену свою он любил очень нежно и преданно, что сильно страдал после её кончины, стал нелюдим и неразговорчив. И только редко-редко в периоды внучкиных приездов доводилось нам слышать через забор его сиплый негромкий смех.

В то время мне казалось, что любовь – прерогатива молодых… что старики заняты чем-то совершенно иным, чем-то непонятным, но наверняка скучным и унылым.
Тем удивительней было мне увидеть рисунок Женечки, на котором дед был изображён миловидным таким, приятным старцем, зрячим и улыбчивым.
Тем сильнее врезался мне в память отрывок разговора, услышанный сквозь щель в заборе...

- Сначала Человек создал Бога, – говорил Роман Адамович. – И создал его по своему образу и подобию. И был Бог несовершенен. Но каждый раз, когда Человеку случалось испытать любовь, его Бог становился всесильным и бессмертным. Человек слаб, и на большую любовь у него не всегда хватает сил. Но Бог верит в Человека. Этого забывать нельзя.
pristalnaya: (Default)
Я полагаю, никому не надо объяснять, что такое воображаемые друзья.
Её звали Элиза. Как в «Диких гусях» у Андерсена.
Она не любила спать в темноте, запах котлет, дождь и сидеть на унитазе, пока я рядом купаюсь в ванной.
От котлет я отказалась из солидарности, купалась быстро, пока Элиза ждала за дверью, и уговорила бабушку оставлять ночник у кровати.
Элиза боялась пауков, незнакомых мужчин и кильку в томате, у которой глазки.
Она волновалась, что может промочить ноги, что помидорная кожица может прилипнуть к нёбу, и что мы пропустим мультики.
Я переносила её через лужи, выковыривала у кильки глазки и чистила помидоры. Я осматривала углы на предмет паутины и знала наизусть программу телепередач.
Мне было семь лет, и я её боготворила.

Не каждой девочке повезло иметь воображаемую подругу. И если в три года ты можешь говорить об этом открыто, и все будут умиляться и снисходительно гладить тебя по голове, то в семь лет ты совершенно не готова к такому положению вещей.
Элиза была моей большой тайной и большой проблемой.
В семь лет у девочек уже есть свои дела и даже обязанности. В конце концов, девочки ходят в школу.
Элиза устраивала жуткие скандалы и горько плакала по утрам.
Пришлось запирать её в шкафу, предварительно наобещав кучу вечерних игр и развлечений.
Элиза любила меня преданно и самозабвенно, но мстила жестоко и регулярно.
Она вырывала страницы из моих тетрадей, теряла зонтики и роняла на пол блюдца. Она вытаптывала астры под окном, отрывала пуговицы на моей куртке и выливала суп в унитаз. Она прятала колпачки от фломастеров, пачкала мои платья и съедала спрятанный в серванте шоколад. Мне попадало.
Я всё ей прощала – она спасла мне жизнь.

Впервые я увидела Элизу в больнице. Я лежала в барокамере, утыканная капельницами и проводками. Элиза сидела рядом на стуле и пыталась отковырять пластырь у меня на запястье. Я не могла разговаривать и только удивлённо поднимала брови.
- Сейчас всё быстро поснимаем и пойдём домой! – сказала Элиза.
У неё плохо получалось. А потом пришли врачи и опять увезли меня в реанимацию. Но Элиза везде следовала за мной и говорила:
- Ну давай уже тут разбирайся быстрее и пойдём! Ну надоело уже!
И всё как-то действительно стало происходить очень быстро и хорошо. А когда Элиза научила меня плести рыбок и чёртиков из капельниц, я полюбила её на всю жизнь.
Ещё какое-то время я была на постельном режиме. Бабушка готовила мне диетические бульоны, мама часто приезжала меня навестить, я пила таблетки по каким-то схемам и спала днём.
Но Элиза сказала: «Хватит!» – и стала прятать таблетки под матрас, а потом тихонько выносить и топить в унитазе...
Дружили мы долго и крепко. Наверное, поэтому у меня как-то не складывалось дружить с кем-то ещё. Только Элиза и книги, которые мы читали вместе.

На школьный новогодний утренник в третьем классе мне купили костюм Красной Шапочки. Но Элиза устроила истерику и сказала, что я никуда не пойду, а буду сидеть с ней дома и рисовать принцесс в альбоме. Пришлось взять её с собой.
Это было большой ошибкой. Во-первых, потому, что она всё время дёргала меня за рукав, пока я читала стихи, и я забыла два куплета. Во-вторых, она толкнула меня на лестнице, и я разбила коленку и порвала колготки. А в-третьих, там был Витя Карский!
Витя Карский, красавчик из третьего «Г», стоял рядом со мной в спортзале, где по центру красовалась шестиметровая ёлка, и рядом с ней приплясывал Дед Мороз со Снегуркой.
И когда заиграла музыка, и все стали идти хороводом вокруг ёлки, Витя Карский взял меня за руку.
И тут Элиза больно ущипнула меня, я споткнулась и ударила Карского локтем в бок.
Он сказал: «Ты что, вообще?»
Я покраснела, а Элиза ущипнула меня ещё раз. И я сказала: «Сам вообще!»
А он сказал: «Ну и подумаешь!» - и перешёл в другое места круга, и встал между Андрюхой и Светкой.
И тогда я потащила Элизу в коридор и сказала:
- Всё, уходи домой! Ты мне испортила весь праздник!

Конечно, по возвращении я не застала никого, кроме бабушки.
Я половину ночи просидела на кровати, глядя в открытый шкаф. Я нарочито долго собиралась утром. Я попросила у бабушки котлет на ужин. Я целую неделю рисовала одних только принцесс. И целый месяц выращивала паутину в углу.
Когда сошёл снег, я уже почти отвыкла зубрить программу телепередач и забыла, как делают чёртиков из капельниц. Только долго ещё останавливалась прежде, чем переступить лужу.
И до сих пор не люблю, когда помидорная кожица пристаёт к нёбу.
Все на свете кильки в томате смотрят на меня с укором.
И иногда мне очень хочется, чтобы пришла Элиза и сказала:
- Ну давай уже тут разбирайся быстрее! Ну надоело уже! Хватит!
Вот как сейчас…
pristalnaya: (Default)
Я полагаю, никому не надо объяснять, что такое воображаемые друзья.
Её звали Элиза. Как в «Диких гусях» у Андерсена.
Она не любила спать в темноте, запах котлет, дождь и сидеть на унитазе, пока я рядом купаюсь в ванной.
От котлет я отказалась из солидарности, купалась быстро, пока Элиза ждала за дверью, и уговорила бабушку оставлять ночник у кровати.
Элиза боялась пауков, незнакомых мужчин и кильку в томате, у которой глазки.
Она волновалась, что может промочить ноги, что помидорная кожица может прилипнуть к нёбу, и что мы пропустим мультики.
Я переносила её через лужи, выковыривала у кильки глазки и чистила помидоры. Я осматривала углы на предмет паутины и знала наизусть программу телепередач.
Мне было семь лет, и я её боготворила.

Не каждой девочке повезло иметь воображаемую подругу. И если в три года ты можешь говорить об этом открыто, и все будут умиляться и снисходительно гладить тебя по голове, то в семь лет ты совершенно не готова к такому положению вещей.
Элиза была моей большой тайной и большой проблемой.
В семь лет у девочек уже есть свои дела и даже обязанности. В конце концов, девочки ходят в школу.
Элиза устраивала жуткие скандалы и горько плакала по утрам.
Пришлось запирать её в шкафу, предварительно наобещав кучу вечерних игр и развлечений.
Элиза любила меня преданно и самозабвенно, но мстила жестоко и регулярно.
Она вырывала страницы из моих тетрадей, теряла зонтики и роняла на пол блюдца. Она вытаптывала астры под окном, отрывала пуговицы на моей куртке и выливала суп в унитаз. Она прятала колпачки от фломастеров, пачкала мои платья и съедала спрятанный в серванте шоколад. Мне попадало.
Я всё ей прощала – она спасла мне жизнь.

Впервые я увидела Элизу в больнице. Я лежала в барокамере, утыканная капельницами и проводками. Элиза сидела рядом на стуле и пыталась отковырять пластырь у меня на запястье. Я не могла разговаривать и только удивлённо поднимала брови.
- Сейчас всё быстро поснимаем и пойдём домой! – сказала Элиза.
У неё плохо получалось. А потом пришли врачи и опять увезли меня в реанимацию. Но Элиза везде следовала за мной и говорила:
- Ну давай уже тут разбирайся быстрее и пойдём! Ну надоело уже!
И всё как-то действительно стало происходить очень быстро и хорошо. А когда Элиза научила меня плести рыбок и чёртиков из капельниц, я полюбила её на всю жизнь.
Ещё какое-то время я была на постельном режиме. Бабушка готовила мне диетические бульоны, мама часто приезжала меня навестить, я пила таблетки по каким-то схемам и спала днём.
Но Элиза сказала: «Хватит!» – и стала прятать таблетки под матрас, а потом тихонько выносить и топить в унитазе...
Дружили мы долго и крепко. Наверное, поэтому у меня как-то не складывалось дружить с кем-то ещё. Только Элиза и книги, которые мы читали вместе.

На школьный новогодний утренник в третьем классе мне купили костюм Красной Шапочки. Но Элиза устроила истерику и сказала, что я никуда не пойду, а буду сидеть с ней дома и рисовать принцесс в альбоме. Пришлось взять её с собой.
Это было большой ошибкой. Во-первых, потому, что она всё время дёргала меня за рукав, пока я читала стихи, и я забыла два куплета. Во-вторых, она толкнула меня на лестнице, и я разбила коленку и порвала колготки. А в-третьих, там был Витя Карский!
Витя Карский, красавчик из третьего «Г», стоял рядом со мной в спортзале, где по центру красовалась шестиметровая ёлка, и рядом с ней приплясывал Дед Мороз со Снегуркой.
И когда заиграла музыка, и все стали идти хороводом вокруг ёлки, Витя Карский взял меня за руку.
И тут Элиза больно ущипнула меня, я споткнулась и ударила Карского локтем в бок.
Он сказал: «Ты что, вообще?»
Я покраснела, а Элиза ущипнула меня ещё раз. И я сказала: «Сам вообще!»
А он сказал: «Ну и подумаешь!» - и перешёл в другое места круга, и встал между Андрюхой и Светкой.
И тогда я потащила Элизу в коридор и сказала:
- Всё, уходи домой! Ты мне испортила весь праздник!

Конечно, по возвращении я не застала никого, кроме бабушки.
Я половину ночи просидела на кровати, глядя в открытый шкаф. Я нарочито долго собиралась утром. Я попросила у бабушки котлет на ужин. Я целую неделю рисовала одних только принцесс. И целый месяц выращивала паутину в углу.
Когда сошёл снег, я уже почти отвыкла зубрить программу телепередач и забыла, как делают чёртиков из капельниц. Только долго ещё останавливалась прежде, чем переступить лужу.
И до сих пор не люблю, когда помидорная кожица пристаёт к нёбу.
Все на свете кильки в томате смотрят на меня с укором.
И иногда мне очень хочется, чтобы пришла Элиза и сказала:
- Ну давай уже тут разбирайся быстрее! Ну надоело уже! Хватит!
Вот как сейчас…
pristalnaya: (Default)
Мне нравился Ростик. Но Лилька сказала: «Даже не думай!» И я не стала.
Ну и пусть, подумаешь, господи боже мой!
Лилька говорит:
- У Ростика есть друг. Вот его и бери. Тогда будет очень даже удобно - две пары получится.
А зачем оно мне надо, этот друг? И пары никакой мне не надо.
Меня и так на рисовании посадили с одним Женькой из четвёртого «А». И в столовку водят парами. А у Женьки пуговица на пузе расстёгивается всё время, и ладошки потеют. А он тоже в друзья набивается.
Но Лилька обиделась. Говорит:
- Что тебе жалко, что ли? Я уже всё равно договорилась. Ты завтра в гости пойдёшь.
И я подумала, что ничего со мной не случится, если я один раз схожу. Вон, с Женькой два раза в неделю хожу в столовку, и ничего.

У него дома такое колючее покрывало было на диване - ужас какой-то! Из овечьей шерсти. А я, как дура, в платьице. И дёрнул же чёрт…
И всё думала - только бы блох каких-то не подцепить из овчины этой. Потом всю ночь чесалась - впечатлительная очень.
А звали его, между прочим, Любчик. Ужас-ужас.
Это я уже позже узнала, что Любомир. А тогда мне казалось, что это даже не столько смешное имя, сколько стыдное. И я не могла произнести его вслух.
Любчик был молчун. За всё время он сказал мне только две фразы.
Первая была: «Привет, заходи. Садись на диван».
И я подумала, что это хорошо, когда мужчина мало говорит. Он тогда внимательно слушает и красиво смотрит.

Мы сидели на этом колючем диване и красиво смотрели телевизор. И Любчик иногда, как будто нечаянно, касался своим локтем моего и краснел сразу.
А потом пришла его мама. И привела сопливую девочку из яслей. И сразу стала кричать:
- Ах, ты, сучий потрох! – да, вот так прямо и кричала. – Сучий ты потрох! Ты опять в «детскую кухню» не сходил? И что это за наказание такое!..
И Любчик мне сказал тихонько:
- Ты иди домой, а?
Это вторая фраза была.
И я пошла домой. И целый месяц Любчика не видела. Хотя Лилька мне сто раз вычитывала, что я предательница, что испортила ей всю идею.

А летом я получила письмо из Тюменской области. От Любчика, да.
Там его отец осел после развода, ну и сына на каникулы забрал.
Я письмо открываю, а оттуда песок сыпется. Натурально, сыпется. Я его весь и вытряхнула на землю, прямо у почтового ящика. И написано на страничке из блокнота:
« Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такой песок».
А через пару дней - ещё письмо. Открываю, а оттуда засушенные какие-то насекомые вываливаются. Я даже сразу испугалась, не люблю такого. И тоже вытряхнула на землю, и потоптала даже, на всякий случай. И там написано:
«Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такая мошкара».
Третье письмо я уже осторожно открывала. Но там ничего страшного не было, только плоские кусочки серого засохшего мха. И написано:
«Здравствуй, Лена.
Это пишет Любчик.
У нас тут вот такой мох».
Потом ещё приходили какие-то листики и веточки, вложенные в конверты, большие комары и мелкие жучки, хвойные иголки, невзрачные стебельки…

Так что про Тюмень я почти всё знаю.
Я даже один цветочек, симпатичный такой, заложила между страницами толстой книги. Книга называлась «Тинко и его каникулы», и была на украинском языке.
Письма приходили всё лето.
И я даже завела шкатулку, куда вытряхивала всю эту ерунду из конвертов - на память. Шкатулка была из тонких фанерок. Мы с соседкой Инкой её обмазали пластилином и обтыкали ракушками с моря. Красиво получилось.
Инка сперва хотела её себе, но мы решили, что мне нужнее. А за это я давала Инке почитать письма. Письма были короткие, но Инке, в её пять лет, вполне хватало.
А спустя пару лет шкатулка всё равно сгорела вместе с сараем. Не помню, чтобы я сильно сокрушалась.

Я как-то встретила Лильку недавно, весной, возле университета. Она говорит:
- Помнишь Ростика?
А я вот, честное слово, не помню.
- Какого Ростика? – спрашиваю.
- Ну, у которого друг был Любчик!
И тут я сразу вспомнила.
- Представляешь, - говорит Лилька, - у Ростика шестеро детей! Шестеро!.. Офигеть!
- Офигеть, - говорю. - А как Любчик, не знаешь?
- Не знаю, - говорит.
И я тогда сразу, как пришла домой, стала искать книжку про Тинко и его каникулы.
И вот я ищу, а в животе, внутри, прямо всё вибрирует, дрожит мелко так, не знаю, как описать… Как будто сидишь в цирке маленькая, и сейчас должны выпустить слонов или верблюдов.
Или как будто мама зовёт тебя в коридор и говорит: «Познакомься, это дядя Лёва. Он теперь будет у нас жить».
Или ещё как будто ты идёшь по школьному коридору, а на подоконнике старшеклассники сидят. И один такой красивый, такой… И ты краснеешь по самую макушку. А он вдруг спрашивает: «Эй, у тебя часы есть? Который час?» И ты в этот момент самая счастливая! Потому что часы у тебя есть! И ты отвечаешь, запинаясь: «Без десяти час!», - а он тебе улыбается.
Вот так это было.
Но книжку я не нашла.
Всю квартиру перевернула, а не нашла. Хотя была уверена, что она где-то здесь.
Ну точно где-то здесь…
pristalnaya: (Default)

Грецкие орехи срывали прямо с дерева. Скоблили зелёную подсохшую кожицу, загоняя под ногти мякоть. Снимали тонкую плёночку, обнажая белое тело ореха, стыдливое и упругое, как у девственницы.
Сбор первых орехов – особая сладость.
И я даже думала, что это лучше, чем собирать какую-нибудь клубнику, без проблем ложащуюся на язык, мягкую и текущую соком.

Приходил мальчик. Ждал у калитки.
Рыжая Боба заливалась лаем. Гудели осы. Бормотал на своём соседский индюк.
Бабушка говорила: «Иди уж, иди! Свистит же, боже ты мой, иди!»
А руки не отмываются никаким мылом. Прячешь в карманы сарафана, и там, в карманах, продолжаешь оттирать пальцы.

Мальчика звали Костик. Он умел свистеть, жонглировать тремя предметами и доставать языком до кончика носа.
Костик думал, что любит меня. А я думала, что Костик дурак.
И если бы он не хвалил меня непрестанно, мне было бы вовсе скучно. Но мне было почти нормально, и мы гуляли в парке. И шли в тир, стрелять по бочонкам.
И я два раза промахнулась, а три попала. А Костик, вообще, не попал ни разу.

А вечером он нацарапал ключом на лавочке - «Ленка». И на поручне возле кинотеатра - «Ленка». И на задней стенке тира – «Ленка».
И я потом долго ещё всем показывала, но никто не верил, что это про меня.
А Костик доставал языком до носа и думал, что я его люблю. А я думала, какой же он дурак, господи боже мой!

А ещё он позвал меня в цирк однажды.
И купил билеты. И, наверное, сладких петушков на палочке или сахарной ваты, не знаю…
Не знаю, потому что я не пришла. Я забыла.
Костик ждал-ждал, ел вату, ел петушков, билеты рвал на мелкие кусочки.
Потом стоял в темноте у калитки и свистел, свистел…
- Ну выйди уже! Свистит же, ну! – говорила бабушка.
- Меня нет! Скажи, что меня нет…

А потом мне было скучно, и я звонила ему, как ни в чём не бывало.
И он радовался, этот Костик, и вёл меня в парк, и покупал мороженое.
А потом ему подарили фотоаппарат на день рождения.
И он сразу прибежал ко мне, и снимал меня весь день, весь день, весь день…
А я кривлялась, показывала ему язык, говорила, что он не умеет, что неправильно, что дурак…
И я к нему привыкала понемногу, к этому Костику.
И однажды даже подумала, что надо бы его поцеловать уже разок. И даже тренировалась у зеркала запрокидывать голову красиво, чтобы волосы развевались.
И думала, как красивее, если поднимать одну ножку (так «ах», как в кино) или не поднимать?

И я накрасила ногти красным лаком и пошла к Костику.
Иду-иду себе, мимо сквера – дети играют на площадке.
Иду-иду мимо кинотеатра – мальчишки толпятся, ждут кого-то.
Иду-иду мимо тира – парочка на ступеньках целуется…
Парочка целуется… Костик с какой-то белобрысой…
Мой Костик! С какой-то чужой белобрысой!
И я заворачиваю в подворотню, прилипаю спиной к стенке и не могу дышать.
И слёзы катятся, и злость такая, и обида, и страх, и не могу дышать.
И я так минут тридцать стояла.
А потом ничего. Постояла и пошла себе домой.
Шла и думала, что для того, чтобы понять невозможное, оказывается, достаточно тридцати минут.

И я пришла домой и говорю бабушке:
- А пойдём чистить орехи.
А она говорит:
- Да там уж и чистить-то нечего, боже ж мой! Мы же только вчера с тобой…
- А пойдём всё равно, - говорю.
И вечером я смываю с рук ореховый жёлто-коричневый сок. Вместе с красным лаком смываю, вместе с тиром, с парком, с мороженым, с Костиком этим, с его дурацким свистом…
И почти смыла даже. Только чуть-чуть осталось.
pristalnaya: (Default)
Я думала, он не приедет. Но он приехал, и очень удивился, увидев меня на вокзале. Такой смешной. Словно мы накануне не созванивались.
И он как будто поцеловал меня в щёку. Как будто – потому что он просто ткнулся губами, как щенок, я не поняла даже.
Я зачем-то предложила понести его сумку, и он зачем-то мне её дал. Метров через двадцать спохватился и забрал обратно.
В трамвае было тесно, меня прижали к поручню, и он подставил руку, чтобы мне было не так больно. И мне было не больно. Приятно было даже.
И я даже подумала, что хорошо опираться именно на человеческое тело, а не на что-нибудь другое. И не только в трамвае.
Серёжа странный мальчик такой. У меня все Серёжи какие-то странные. И все почему-то Серёжи.
- Тебе чай или кофе? – спрашиваю.
- Да, - говорит.
А что «да»?.. Я делаю и то и другое. И приношу две чашки в комнату. Думаю, если одну возьмёт, мне останется другая.
А он берёт две, и я чувствую себя полной дурой.

Его вещи разбросаны по ковру, среди них я вижу книжку про Вини-пуха. И мне смешно. И неловко как-то. И я незаметно заталкиваю её ногой под какой-то свитер.
А потом он идёт и набирает себе полную ванну тёплой воды и лежит там. А я иду в туалет, сажусь на унитаз, и мы разговариваем через стенку. Так лучше, чем через дверь, потому что окошко вверху есть. И тогда говоришь, поднимая голову вверх. Можно не поднимать, но всё равно почему-то поднимаешь.
Он целый час там мокнет, и у меня отпечатывается след на попе, как в детстве после горшка.
И он выбирает зелёное полотенце, хотя там есть ещё синее и оранжевое. Я бы зелёное точно не выбрала.
И тогда я думаю, что нельзя всего знать о человеке. Даже когда думаешь, что знаешь уже всё-всё, он вдруг возьмёт и выберет зелёное полотенце.
А потом мы идём гулять.

Я не люблю гулять, я всё время нахожу какую-то скамейку, чтобы присесть. А он стоит надо мной, топчется, не садится. Как будто я вот на минутку присела.
И меня это злит ужасно. И я сразу чувствую себя какой-то несчастной, подневольной. И вечером долго вожусь на кухне. Долго-долго вожусь, пока он не засыпает.
Тогда я иду в комнату и приношу оттуда две чашки - одна с чаем, другая с кофе – и выливаю в мойку. И иду спать.
А утром он грустный-грустный, этот странный Серёжа.
И ничего не ест, а только смотрит на меня так по-собачьи, с укором даже.
И я тогда думаю, что очень трудно оправдывать чьи-то надежды и ожидания. Потому что у всех ожидания разные, а ты же одна, и у тебя всё по-другому.

А потом он садится в поезд, и я машу ему с перрона. А он прижимает лоб к стеклу, ну как маленький прямо, и мне его сразу жалко. И вот прямо сосёт под ложечкой.
И я думаю, что это, наверное, я его уже люблю. Наверное, это любовь.
Но это я просто не позавтракала. Я, вообще, очень рассеянная по утрам.
Тогда я иду и покупаю себе булочку в вокзальном буфете. С капустой. Мне больше всего нравятся с капустой.
А потом еду домой на трамвае и думаю, что надо написать этому Серёже письмо, какие-то хорошие слова написать. И подписать внизу - «целую». Или нет, лучше - «твоя». В общем, я ещё не решила, как лучше.
Но я не пишу никакого письма. И он мне тоже никакого не пишет. И не звонит. Никогда.
А потом я переезжаю в другую квартиру. И ещё раз переезжаю. Может, звонил, не знаю…

И только сегодня утром, когда Алька чистит зубы в ванной, а я сижу в туалете и разговариваю с ней, поднимая голову вверх, я вспоминаю вдруг этого странного мальчика Серёжу. Вот только сегодня!
У меня, понимаете, в предыдущей квартире совмещённый санузел был. И я бы всё равно никак не вспомнила, повода не было.
А тут такое…
И я думаю, что жизнь такая странная вещь, и у памяти столько потайных уголков… И если всё-всё вспомнить, то можно просто взорваться, как гелиевый шарик.
И я иду за хлебом и всю дорогу думаю про гелиевые шарики.
Про синие и оранжевые. И немножко про зелёные…
pristalnaya: (Default)
Мы тихонько стоим в коридорчике у приоткрытой двери и стараемся не шуметь.
Ирка на два года меня старше. Конец августа.
Нас привезли на чужую дачу на какой-то праздник. Все взрослые сейчас во дворе: мужчины суетятся у мангала, женщины накрывают стол под большим брезентовым навесом. Совсем малышня плещется в надувном детском бассейне.
- Он там? – шепчу я Ирке в спину.
Она почти на голову выше, и мне ничего не видно.
Ирка, не оборачиваясь, машет на меня рукой, и я обиженно соплю и переминаюсь с ноги на ногу.
В доме тихо и прохладно. Со двора доносится смех и разговоры, и музыка из транзистора. Джо Дассен поёт что-то очень грустное на французском…
Любопытство берёт верх, и я протискиваю голову между Иркиной рукой и дверью.
- Ир, ты его видишь? Ну, Ира-а…
- Тсс… - шипит на меня Ирка и локтем пихает в макушку.
Я напираю сильнее - дверь со скрипом поддаётся, и мы вваливаемся в комнату. Ирка вдруг густо краснеет, цедит сквозь зубы: «Дура!» - и бежит во двор. Я какое-то время стою и смотрю, растерянно улыбаясь.


Ирка влюбилась.
Вот прямо сегодня утром, пока нас везли сюда в разных машинах.
Она сразу кинулась ко мне, потащила к сараю, где растёт густая, почти одичавшая малина, и зашептала мне в ухо:
- Ты видела, видела? Того мальчика, который ехал в нашей машине? Видела, какой красивый? – Ирка сияет глазами, глубоко вздыхает и картинно, по-взрослому, заламывает руки.
- А кто он такой? – я выглядываю из-за сарая, пытаясь разглядеть Иркиного героя, встаю на цыпочки.
- Его зовут Степан! Он сын папиного знакомого.
- Фу… Степааан…
Я разочарована. Как можно влюбиться в мальчика, которого зовут Степан!
Ирка больно пихает меня кулаком в бок.
- Дура! – говорит она. – Ты ничего не понимаешь!
Я действительно ничего не понимаю. Я ещё не влюблялась по-настоящему в мальчика. Так, чтобы в одного, до вздохов и пунцовых щёк. Я читала в книжках, видела в кино, но чтобы сама…
Я ужасно завидую Ирке! Счастливая! У неё теперь есть сердечная тайна.
Мы возвращаемся к дому, потирая покусанные крапивой щиколотки.
Я поглядываю на Ирку и думаю, что же теперь с ней будет? Если Степан полюбит её, они станут женихом и невестой, потом поженятся, родят маленьких деток и заживут долго и счастливо.
А если не полюбит?.. Ирка будет страдать и плакать по ночам, она перестанет есть и пить, ходить в школу и радоваться жизни. И никого больше уже не полюбит. И возможно, даже уйдёт в монастырь. И умрёт там от любви и тоски…
У меня начинает щекотать в носу и две слёзы предательски скатываются по щекам.
- Ирочка, всё будет хорошо, - говорю я и глажу Ирку по руке. – Он тебя полюбит, вот увидишь.


И вот я стою посреди комнаты, а Иркина судьба смотрит на меня насмешливыми карими глазами.
Этот Степан действительно симпатичный мальчик. И улыбается очень хорошо - по-доброму и чуть-чуть с хитринкой. Мне нравится, когда вот так. Только он большой совсем, даже для Ирки.
- Привет! Как тебя зовут? – говорит он так, как говорят все взрослые, пытаясь понравится ребёнку. После этого, по логике, должен прозвучать вопрос: «А сколько тебе лет?».
Я сразу это чувствую и смущаюсь от неожиданности.
- Ты что-то хотела? – спрашивает он, словно я пришла к нему домой.
- Это не я, это Ирка… Она хотела узнать… - зачем-то вру я.
- Что узнать?
Отступать некуда - на кону Иркина жизнь. Я набираю побольше воздуха в грудь и спрашиваю:
- Ты можешь на ней жениться?
Степан какое-то время на меня смотрит, переваривая услышанное, а потом начинает громко визгливо смеяться. Когда я выбегаю на крыльцо и налетаю прямо на Ирку, он всё ещё смеётся.
- Что ты ему сказала?
- Ничего, - я краснею.
- Поклянись!
- Клянусь.
Весь вечер я стараюсь не попадаться Степану на глаза и слежу за Иркой, стараясь ничем себя не выдать.


Теперь мы увидимся только в следующие выходные.
Всю неделю я не нахожу себе места.
Я думаю, что надо было сказать Ирке сразу, что она полюбила не того, что ничего у них не выйдет.
Потом я думаю, а вдруг Степан опомниться, увидит, что Ирка такая хорошая и красивая, и когда-нибудь её полюбит? Ну ведь может же такое быть? Эти мысли меня успокаивают.
Потом я вспоминаю про свою дурацкую клятву и снова мучаюсь от собственной трусости и нечестности. Ирка – моя подруга, а я так нехорошо себя повела. Вдруг я испортила ей жизнь? Вдруг она там уже вся истосковалась и измаялась сомнениями?..
Через неделю мы встречаемся на даче.
С замиранием сердца я смотрю, как Ирка идет ко мне от машины.
Бедная, бедная моя Ирка…
Я пытаюсь по лицу угадать, как она себя чувствует? Как чувствует себя её любовь?
Я не выдерживаю, кидаюсь к ней, хватаю за руки и спрашиваю:
- Ну как? Ну как, Ир?
- Что «как»? - отстраняется она.
- Как всё со Степаном? Ты о нём много думала?
- Со Степаном?.. – она хмурит бровки. – Ааа! С тем?..
Ирка улыбается и мне легчает.
- Вообще, не думала! – говорит Ирка. – Слууушай, какой мальчик стал ходить к нам на танцы! Нас один раз даже в пару поставили! Ах, какой мальчик…
Ирка сияет глазами, глубоко вздыхает и картинно, по-взрослому, заламывает руки.
У меня к горлу подкатывает ком, на глаза наворачиваются слёзы, я только и успеваю подумать: «Ну и хорошо, ну и слава богу!»
И в следующую минуту бегу в сад, падаю в траву и реву, размазывая слёзы по щекам.
- Никогда, никогда не предам я свою любовь вот так! – думаю я. – Лучше умру в страданиях, но не предам!.. Если уж я полюблю какого-то мальчика, то буду любить его всю жизнь, до самой смерти! Пусть даже зовут его Степаном! Или как угодно… И лучше я уйду в монастырь и умру там от горя, чем предам свою любовь! Никогда, никогда!
...Мне идёт седьмой год.
pristalnaya: (Default)
Мы тихонько стоим в коридорчике у приоткрытой двери и стараемся не шуметь.
Ирка на два года меня старше. Конец августа.
Нас привезли на чужую дачу на какой-то праздник. Все взрослые сейчас во дворе: мужчины суетятся у мангала, женщины накрывают стол под большим брезентовым навесом. Совсем малышня плещется в надувном детском бассейне.
- Он там? – шепчу я Ирке в спину.
Она почти на голову выше, и мне ничего не видно.
Ирка, не оборачиваясь, машет на меня рукой, и я обиженно соплю и переминаюсь с ноги на ногу.
В доме тихо и прохладно. Со двора доносится смех и разговоры, и музыка из транзистора. Джо Дассен поёт что-то очень грустное на французском…
Любопытство берёт верх, и я протискиваю голову между Иркиной рукой и дверью.
- Ир, ты его видишь? Ну, Ира-а…
- Тсс… - шипит на меня Ирка и локтем пихает в макушку.
Я напираю сильнее - дверь со скрипом поддаётся, и мы вваливаемся в комнату. Ирка вдруг густо краснеет, цедит сквозь зубы: «Дура!» - и бежит во двор. Я какое-то время стою и смотрю, растерянно улыбаясь.


Ирка влюбилась.
Вот прямо сегодня утром, пока нас везли сюда в разных машинах.
Она сразу кинулась ко мне, потащила к сараю, где растёт густая, почти одичавшая малина, и зашептала мне в ухо:
- Ты видела, видела? Того мальчика, который ехал в нашей машине? Видела, какой красивый? – Ирка сияет глазами, глубоко вздыхает и картинно, по-взрослому, заламывает руки.
- А кто он такой? – я выглядываю из-за сарая, пытаясь разглядеть Иркиного героя, встаю на цыпочки.
- Его зовут Степан! Он сын папиного знакомого.
- Фу… Степааан…
Я разочарована. Как можно влюбиться в мальчика, которого зовут Степан!
Ирка больно пихает меня кулаком в бок.
- Дура! – говорит она. – Ты ничего не понимаешь!
Я действительно ничего не понимаю. Я ещё не влюблялась по-настоящему в мальчика. Так, чтобы в одного, до вздохов и пунцовых щёк. Я читала в книжках, видела в кино, но чтобы сама…
Я ужасно завидую Ирке! Счастливая! У неё теперь есть сердечная тайна.
Мы возвращаемся к дому, потирая покусанные крапивой щиколотки.
Я поглядываю на Ирку и думаю, что же теперь с ней будет? Если Степан полюбит её, они станут женихом и невестой, потом поженятся, родят маленьких деток и заживут долго и счастливо.
А если не полюбит?.. Ирка будет страдать и плакать по ночам, она перестанет есть и пить, ходить в школу и радоваться жизни. И никого больше уже не полюбит. И возможно, даже уйдёт в монастырь. И умрёт там от любви и тоски…
У меня начинает щекотать в носу и две слёзы предательски скатываются по щекам.
- Ирочка, всё будет хорошо, - говорю я и глажу Ирку по руке. – Он тебя полюбит, вот увидишь.


И вот я стою посреди комнаты, а Иркина судьба смотрит на меня насмешливыми карими глазами.
Этот Степан действительно симпатичный мальчик. И улыбается очень хорошо - по-доброму и чуть-чуть с хитринкой. Мне нравится, когда вот так. Только он большой совсем, даже для Ирки.
- Привет! Как тебя зовут? – говорит он так, как говорят все взрослые, пытаясь понравится ребёнку. После этого, по логике, должен прозвучать вопрос: «А сколько тебе лет?».
Я сразу это чувствую и смущаюсь от неожиданности.
- Ты что-то хотела? – спрашивает он, словно я пришла к нему домой.
- Это не я, это Ирка… Она хотела узнать… - зачем-то вру я.
- Что узнать?
Отступать некуда - на кону Иркина жизнь. Я набираю побольше воздуха в грудь и спрашиваю:
- Ты можешь на ней жениться?
Степан какое-то время на меня смотрит, переваривая услышанное, а потом начинает громко визгливо смеяться. Когда я выбегаю на крыльцо и налетаю прямо на Ирку, он всё ещё смеётся.
- Что ты ему сказала?
- Ничего, - я краснею.
- Поклянись!
- Клянусь.
Весь вечер я стараюсь не попадаться Степану на глаза и слежу за Иркой, стараясь ничем себя не выдать.


Теперь мы увидимся только в следующие выходные.
Всю неделю я не нахожу себе места.
Я думаю, что надо было сказать Ирке сразу, что она полюбила не того, что ничего у них не выйдет.
Потом я думаю, а вдруг Степан опомниться, увидит, что Ирка такая хорошая и красивая, и когда-нибудь её полюбит? Ну ведь может же такое быть? Эти мысли меня успокаивают.
Потом я вспоминаю про свою дурацкую клятву и снова мучаюсь от собственной трусости и нечестности. Ирка – моя подруга, а я так нехорошо себя повела. Вдруг я испортила ей жизнь? Вдруг она там уже вся истосковалась и измаялась сомнениями?..
Через неделю мы встречаемся на даче.
С замиранием сердца я смотрю, как Ирка идет ко мне от машины.
Бедная, бедная моя Ирка…
Я пытаюсь по лицу угадать, как она себя чувствует? Как чувствует себя её любовь?
Я не выдерживаю, кидаюсь к ней, хватаю за руки и спрашиваю:
- Ну как? Ну как, Ир?
- Что «как»? - отстраняется она.
- Как всё со Степаном? Ты о нём много думала?
- Со Степаном?.. – она хмурит бровки. – Ааа! С тем?..
Ирка улыбается и мне легчает.
- Вообще, не думала! – говорит Ирка. – Слууушай, какой мальчик стал ходить к нам на танцы! Нас один раз даже в пару поставили! Ах, какой мальчик…
Ирка сияет глазами, глубоко вздыхает и картинно, по-взрослому, заламывает руки.
У меня к горлу подкатывает ком, на глаза наворачиваются слёзы, я только и успеваю подумать: «Ну и хорошо, ну и слава богу!»
И в следующую минуту бегу в сад, падаю в траву и реву, размазывая слёзы по щекам.
- Никогда, никогда не предам я свою любовь вот так! – думаю я. – Лучше умру в страданиях, но не предам!.. Если уж я полюблю какого-то мальчика, то буду любить его всю жизнь, до самой смерти! Пусть даже зовут его Степаном! Или как угодно… И лучше я уйду в монастырь и умру там от горя, чем предам свою любовь! Никогда, никогда!
...Мне идёт седьмой год.
pristalnaya: (Default)
- Как тебе не стыдно! – говорит Алёнка. – Она ведь наша подруга!
- Ну я не хотела, - скулю я. - Это нечаянно получилось…
- Больше с нами не ходи! – строго говорит Алёнка.
- Ну я так не буду больше, ы?.. Ну? – я заглядываю Алёнке в глаза, и она отводит взгляд.

Мне шесть лет. Я ещё не хожу в школу. Алёнке, Галке и Ксюше – по восемь. Они живут в одном доме, ходят в один класс и дружат с самого садика.
Я таскаюсь за ними хвостиком, и они терпят меня, потому что им нравится меня воспитывать. У меня во дворе три кошки и две собаки, а у них никого, и моя бабушка работает на хладокомбинате и всегда угощает всех мороженым.
Возможно, они на самом деле хорошо ко мне относятся, но если есть возможность пойти гулять без меня, они никогда не позовут.
Алёнка самая вредная, хоть и самая красивая. У неё мама учительница. И бабушка учительница. А мужчин у них в семье нет. Как и у нас.

Сегодня они играют в какую-то игру, когда надо насчитать девяносто девять красных машин и одного очкарика. Тогда в эту ночь тебе присниться тот из мальчиков, который в тебя влюблён.
Мы в это верим. Я – больше всех. Я, вообще, во всё верю! Мы все сидим возле кинотеатра на лавочке и считаем проезжающие машины. И вдруг меня осеняет:
- Это же здорово! – говорю я радостно. – Машины мы сейчас посчитаем, а очкарика искать не надо! Вот же у нас свой очкарик!
Я смотрю на Ксюшу. Ксюша краснеет и поправляет очки. Галка начинает хохотать, а Алёна строго на меня смотрит и говорит:
- Как тебе не стыдно!
А я не понимаю. Чего стыдно-то? Но чувствую - что-то не так.
- Ну ладно, - говорю примирительно, - если Ксюша не хочет, мы найдём другого очкарика…
Ксюша вскакивает и бежит домой. Галка перестаёт смеяться и бежит за Ксюшей.
- Больше с нами не ходи! – говорит Алёнка.

Потом я сижу на кухне, ковыряю вилкой котлету и жалуюсь бабушке:
- А я же ничего такого не сказала… а они… а Алёнка… а я же… - и начинаю хлюпать носом.
Бабушка гладит по голове и жалеет. Бабушка на моей стороне. Всегда.
- Ну и не водись с ними! – успокаивает она меня. – И с Алёнкой этой! Подумаешь, краля! Её мама в булочной сушки воровала по малолетству. А теперь вон, учителка... Не водись!
- А я хочу! – плачу я. – Хочу с ними водиться!
- Ну и ладно, - соглашается бабушка. – Ну и помиритесь. Чего бы им с тобой не мириться? Ты вон у меня какая умница! Давай, кушай котлетку…

А потом наша дымчатая кошка приносит четверых котят. И у меня есть отличный повод бежать к девочкам и нахвастаться. Потому что пристраивать котят – это у нас особая забота! И только дурак откажется повозиться с хвостатой мелюзгой.
Ближайшие дни заняты поисками новых хозяев (только в добрые руки!) и заботами о кошачьем потомстве.
Прямо перед нашей калиткой – огромная лужа. Она тут каждый раз после дождя. Когда котята спят, мы прыгаем через лужу – кто дальше. Я всегда проигрываю, и бабушка сокрушается каждый раз, выставляя сушиться на солнышке мои сандалии.

Мы придумываем котятам имена и непрестанно спорим. Но умная Алёнка предлагает поделить котят. Получается, что каждая из нас придумывает имя для одного из четырёх. Это нам кажется справедливым.
До вечера мы ходим с загадочными лицами и шевелим губами, пробуя на вкус то одно слово, то другое.
Моего зовут Мустанг. Я не совсем знаю, что это значит, но мне очень нравится. И я стою насмерть, хотя девочки предлагают Атоса, Портоса и Арамиса (и неважно, что в помёте две кошечки).
Мустанг ужасно писклявый, самого обычного «зелёного» окраса, с глупой мордой и смешным толстым пузиком.
Самый красивый на свете!
… Больше никогда-никогда я не называю никого «очкариком».
Рыжих я не называю «рыжими», толстых «толстыми», лысых «лысыми»…
Они обижаются. А я так не люблю…

Photobucket
(фото – R.Prakarsa)
pristalnaya: (Default)
- Как тебе не стыдно! – говорит Алёнка. – Она ведь наша подруга!
- Ну я не хотела, - скулю я. - Это нечаянно получилось…
- Больше с нами не ходи! – строго говорит Алёнка.
- Ну я так не буду больше, ы?.. Ну? – я заглядываю Алёнке в глаза, и она отводит взгляд.

Мне шесть лет. Я ещё не хожу в школу. Алёнке, Галке и Ксюше – по восемь. Они живут в одном доме, ходят в один класс и дружат с самого садика.
Я таскаюсь за ними хвостиком, и они терпят меня, потому что им нравится меня воспитывать. У меня во дворе три кошки и две собаки, а у них никого, и моя бабушка работает на хладокомбинате и всегда угощает всех мороженым.
Возможно, они на самом деле хорошо ко мне относятся, но если есть возможность пойти гулять без меня, они никогда не позовут.
Алёнка самая вредная, хоть и самая красивая. У неё мама учительница. И бабушка учительница. А мужчин у них в семье нет. Как и у нас.

Сегодня они играют в какую-то игру, когда надо насчитать девяносто девять красных машин и одного очкарика. Тогда в эту ночь тебе присниться тот из мальчиков, который в тебя влюблён.
Мы в это верим. Я – больше всех. Я, вообще, во всё верю! Мы все сидим возле кинотеатра на лавочке и считаем проезжающие машины. И вдруг меня осеняет:
- Это же здорово! – говорю я радостно. – Машины мы сейчас посчитаем, а очкарика искать не надо! Вот же у нас свой очкарик!
Я смотрю на Ксюшу. Ксюша краснеет и поправляет очки. Галка начинает хохотать, а Алёна строго на меня смотрит и говорит:
- Как тебе не стыдно!
А я не понимаю. Чего стыдно-то? Но чувствую - что-то не так.
- Ну ладно, - говорю примирительно, - если Ксюша не хочет, мы найдём другого очкарика…
Ксюша вскакивает и бежит домой. Галка перестаёт смеяться и бежит за Ксюшей.
- Больше с нами не ходи! – говорит Алёнка.

Потом я сижу на кухне, ковыряю вилкой котлету и жалуюсь бабушке:
- А я же ничего такого не сказала… а они… а Алёнка… а я же… - и начинаю хлюпать носом.
Бабушка гладит по голове и жалеет. Бабушка на моей стороне. Всегда.
- Ну и не водись с ними! – успокаивает она меня. – И с Алёнкой этой! Подумаешь, краля! Её мама в булочной сушки воровала по малолетству. А теперь вон, учителка... Не водись!
- А я хочу! – плачу я. – Хочу с ними водиться!
- Ну и ладно, - соглашается бабушка. – Ну и помиритесь. Чего бы им с тобой не мириться? Ты вон у меня какая умница! Давай, кушай котлетку…

А потом наша дымчатая кошка приносит четверых котят. И у меня есть отличный повод бежать к девочкам и нахвастаться. Потому что пристраивать котят – это у нас особая забота! И только дурак откажется повозиться с хвостатой мелюзгой.
Ближайшие дни заняты поисками новых хозяев (только в добрые руки!) и заботами о кошачьем потомстве.
Прямо перед нашей калиткой – огромная лужа. Она тут каждый раз после дождя. Когда котята спят, мы прыгаем через лужу – кто дальше. Я всегда проигрываю, и бабушка сокрушается каждый раз, выставляя сушиться на солнышке мои сандалии.

Мы придумываем котятам имена и непрестанно спорим. Но умная Алёнка предлагает поделить котят. Получается, что каждая из нас придумывает имя для одного из четырёх. Это нам кажется справедливым.
До вечера мы ходим с загадочными лицами и шевелим губами, пробуя на вкус то одно слово, то другое.
Моего зовут Мустанг. Я не совсем знаю, что это значит, но мне очень нравится. И я стою насмерть, хотя девочки предлагают Атоса, Портоса и Арамиса (и неважно, что в помёте две кошечки).
Мустанг ужасно писклявый, самого обычного «зелёного» окраса, с глупой мордой и смешным толстым пузиком.
Самый красивый на свете!
… Больше никогда-никогда я не называю никого «очкариком».
Рыжих я не называю «рыжими», толстых «толстыми», лысых «лысыми»…
Они обижаются. А я так не люблю…

Photobucket
(фото – R.Prakarsa)

November 2015

S M T W T F S
1234567
891011121314
151617181920 21
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:51 am
Powered by Dreamwidth Studios