pristalnaya: (руки)
На самом деле, мне совсем не нужна шапка. Ещё совсем не холодно на улице. Вообще, октябрь в этом году тёплый и не дождливый, и только к ночи становится немного зябко. Шапка нужна Фильке – у него хронический гайморит. Тётя Вера говорит, что в райцентре таким, как он, голову сверлят. Мне представляется Филька с дыркой в голове, и от этой картинки становится не по себе. Я надвигаю шапку поглубже на лоб.
– Ну, давайте быстрее уже, пошли уже, пока Люська не видит, – говорит Дзюба, выталкивая меня за калитку. – Скоро батя придёт, и тогда всё.
Мы бежим вниз по улице, и Филька сразу отстаёт. Он очень худой и длинный, и смешно размахивает руками, и руки как будто живут своей отдельной жизнью. Сперва мне казалось, что такие длинные руки и ноги должны помогать ему быстро бегать, но получается, что они только мешают.

Сегодня у нас рисковое дело. Если перейти Козий мост и свернуть за гаражи, там будет «казённый сад» (так его у нас называют). Он обнесён высоким забором, и кому принадлежит, непонятно. Говорят, он относится к райцентру и сторож там тоже «из ихних». Собаки у сторожа нет, и это, конечно, большая удача. В том саду растут какие-то необыкновенные яблоки со вкусом груши. Нам рассказал об этом Филька, потому что его мать эти яблоки покупала несколько раз «по блату».
Фильке, вообще, в этом смысле с матерью повезло. У каких-то секретных перекупщиков она время от времени покупает дефицитные шмотки и обувь, которые потом перепродаёт знакомым. Все свои парики тётя Вера покупала у неё «по блату». А у самого Фильки частенько водятся импортные жевательные резинки, которые у него можно на что-нибудь выменять (тут уж как сторгуешься).
По всем этим причинам мы и взяли Фильку с собой, когда он напросился. Хотя мы не очень-то и дружим. Но Дзюба сказал, что не надо портить отношения, тем более, что он просто постоит на стрёме.

Люська появляется, когда мы с Дзюбой курим под мостом ворованную у отца папиросу, а Филька пытается объяснить нам, где находится нужный лаз в заборе.
– А я папке скажу, что ты меня оставил во дворе одну! – говорит Люська и показывает Дзюбе язык. – А ещё скажу, что вы курили!
Недавно у Люськи выпали оба передних зуба, и теперь она шепелявит. От этого голосок делается ещё противнее. Она стоит раскрасневшаяся, светлый локон выбился из-под мохеровой шапки, на ботинке развязался шнурок. Дзюба знает, что сестра точно его заложит отцу, но на всякий случай спрашивает: «Люсенька, а может, иди домой? А то там тебя мама искать будет. А я скоро. Я тебе что-то принесу».
– А вот и нет! А вот и фигушки! – шепелявит Люська. – Не возьмёте меня – всё расскажу папке!
– Да пусть идёт, – говорит Филька, – постоит со мной тихонько.
Дзюба смотрит на меня вопросительно. Я пожимаю плечами – а что делать?
– Постоишь тихонько? – спрашивает он у сестры.
Люська беззубо улыбается и кивает головой.
– Ладно. Шнурок завяжи. И только пикни мне!

Всё происходит как-то очень быстро. Сперва мы с Дзюбой залазим в сад и идём вдоль забора, выискивая место потемнее. Потом вдруг слышим, как Люська зовёт нас. Дзюба шипит: «Ч-чёрт!» – и кидается обратно. Буквально метров через десять он сталкивается с сестрой, которая убегает от Фильки. Потом мы все тащим Люську, которая брыкается и пытается орать, обратно к лазу в заборе. В тот самый момент, когда мы выталкиваем её наружу, откуда-то сбоку раздаётся треск и перед нами вырастает фигура сторожа с ружьём, которая преграждает выход. Сторож сплёвывает, недобро улыбается и говорит:
– Ну, пошли, красавчики…
Мы стоим, как вкопанные. Тогда он поднимает ружьё, толкает им Фильку в плечо и говорит громче:
– А ну пошли, щенки!
И Филька сразу начинает плакать. Я чувствую, как у меня делается щекотно в носу, и готов тоже зареветь, но Дзюба говорит тихо: «Пошли». И мы идём вглубь сада, подгоняемые окриками сторожа, и тычками в спину.

– И кто тут у вас главный? Ты, что ли? – сторож направляет ружьё на Фильку.
Филька выше нас почти на целую голову. И можно подумать, что он старше нас года на два. Филька всхлипывает и утирает нос рукавом, мы молчим.
– А ну, на колени! – вдруг рявкает сторож.
Филька от неожиданности приседает, а потом становится на колени.
– Ешь землю!
Филька начинает реветь в голос. Он всхлипывает, размазывает по лицу слёзы и просит:
– Дяденька, отпустите меня, дяденька! Я больше не буду, дяденька! Я не хотел, это они меня позвали! Я их отговаривал, дяденька!
– Ешь, я сказал, а то пристрелю!
И вот тут я тоже начинаю плакать. Сперва я плачу как-то внутри – просто вздрагиваю всем телом и стискиваю зубы. В голове что-то сильно и ритмично начинает стучать, а все звуки извне долетают, словно через толщу воды. И всё делается медленным и вязким: движения, голоса, сумерки вокруг, мои мысли, стук в голове. Как будто здесь происходит какое-то кино, и я не имею к нему отношения. Или как будто сон, где ты уже понимаешь, что это сон, а ничего изменить пока не можешь.
Я вижу, как Филька сгребает в кулак горсть земли и пытается запихнуть в рот, вижу, как Дзюба наклоняется к нему, вижу, как сторож толкает Дзюбу ружьём в бок. Я различаю, как он рявкает:
– А ну, на колени! И тоже жрать землю!
И вдруг я отчётливо слышу, как Дзюба говорит: «Не буду!»

– Ах, не будешь? – кажется, сторож раззадоривается всё больше. – Не будет он! Щенок!
Он поочерёдно взводит курки и утыкает ружьё Дзюбе в лоб. Потом, подумав, утыкает его в грудь.
– На колени, я сказал!
– Не буду!
Дзюба стоит бледный, со сжатыми кулаками, смотрит прямо сторожу в лицо, и у него чуть дрожит подбородок. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и вдруг сторож поворачивается ко мне, и я вижу два дула прямо перед собой. У меня на мгновенье перехватывает дыхание, и ноги делаются ватными…
И тут я слышу Люськин голос.
– Они точно здесь, я не вру, честно! – кричит Люська, и голос её приближается. И он совсем не противный, этот голос, а просто высокий девчачий голосок. И вслед за ним слышатся ещё другие, тоже знакомые.
Мне хочется крикнуть: «Мы здесь!» – и бежать на эти звуки, но я не могу сдвинуться с места.

Мы идём через Козий мост, как под конвоем. Мы втроём впереди, взрослые сзади. Люська оббегает нас по дуге и возвращается к родителям.
– Филька ещё ревёт! – докладывает она отцу.
Потом оббегает нас опять, что-то спрашивает, семенит немного рядом, показывает язык, бежит обратно:
– Они со мной не разговаривают!
– Костик мне кулак показал!
И так всю дорогу.
Конечно, ружьё оказалось не заряжено, конечно, сторож просто хотел нас напугать. Он долго разговаривал со старшим Дзюбой, пока моя мать и тётя Вера вычитывали нам мораль. Тётя Зоя разжилась пакетом больших жёлто-зелёных яблок. Всё это уже не имеет значения.
Мы идём молча. Филька всхлипывает и поминутно отплёвывается, вытирая рот рукавом. Он замёрз, его трясёт. Я снимаю шапку и молча отдаю Фильке. Он берёт и молча надевает. Мне опять представляется дырка в его голове. Я ничего не чувствую.
Я думаю о другом.
Если бы Люська не привела взрослых, если бы сторож приставил ружьё к моей голове, если бы приказал есть землю... как бы я поступил?
Я не знаю. Я никогда этого не узнаю!
Мы доходим до развилки и молча стоим, глядя в землю.
– До завтра, – говорю я.
– Не уверен, – говорит Дзюба. – Батя злой, не выпустит.
Мы ещё немного стоим, пока не подходят взрослые и не разводят нас в разные стороны.
Потом ещё меня догоняет Филька и отдаёт шапку, и я кладу её в карман. Кажется невозможным сейчас её надеть, как будто в ней, и в самом деле, дырка.
Я смотрю, как Филька бежит обратно в темноту, на своих длинных ногах, размахивая длинными руками. И мне хочется почувствовать к нему какое-то презрение или отвращение, или хотя бы жалость. Но я ничего не чувствую. Совсем ничего.

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
предыдущие главы здесь
pristalnaya: (Default)
На самом деле, мне совсем не нужна шапка. Ещё совсем не холодно на улице. Вообще, октябрь в этом году тёплый и не дождливый, и только к ночи становится немного зябко. Шапка нужна Фильке – у него хронический гайморит. Тётя Вера говорит, что в райцентре таким, как он, голову сверлят. Мне представляется Филька с дыркой в голове, и от этой картинки становится не по себе. Я надвигаю шапку поглубже на лоб.
– Ну, давайте быстрее уже, пошли уже, пока Люська не видит, – говорит Дзюба, выталкивая меня за калитку. – Скоро батя придёт, и тогда всё.
Мы бежим вниз по улице, и Филька сразу отстаёт. Он очень худой и длинный, и смешно размахивает руками, и руки как будто живут своей отдельной жизнью. Сперва мне казалось, что такие длинные руки и ноги должны помогать ему быстро бегать, но получается, что они только мешают.

Сегодня у нас рисковое дело. Если перейти Козий мост и свернуть за гаражи, там будет «казённый сад» (так его у нас называют). Он обнесён высоким забором, и кому принадлежит, непонятно. Говорят, он относится к райцентру и сторож там тоже «из ихних». Собаки у сторожа нет, и это, конечно, большая удача. В том саду растут какие-то необыкновенные яблоки со вкусом груши. Нам рассказал об этом Филька, потому что его мать эти яблоки покупала несколько раз «по блату».
Фильке, вообще, в этом смысле с матерью повезло. У каких-то секретных перекупщиков она время от времени покупает дефицитные шмотки и обувь, которые потом перепродаёт знакомым. Все свои парики тётя Вера покупала у неё «по блату». А у самого Фильки частенько водятся импортные жевательные резинки, которые у него можно на что-нибудь выменять (тут уж как сторгуешься).
По всем этим причинам мы и взяли Фильку с собой, когда он напросился. Хотя мы не очень-то и дружим. Но Дзюба сказал, что не надо портить отношения, тем более, что он просто постоит на стрёме.

Люська появляется, когда мы с Дзюбой курим под мостом ворованную у отца папиросу, а Филька пытается объяснить нам, где находится нужный лаз в заборе.
– А я папке скажу, что ты меня оставил во дворе одну! – говорит Люська и показывает Дзюбе язык. – А ещё скажу, что вы курили!
Недавно у Люськи выпали оба передних зуба, и теперь она шепелявит. От этого голосок делается ещё противнее. Она стоит раскрасневшаяся, светлый локон выбился из-под мохеровой шапки, на ботинке развязался шнурок. Дзюба знает, что сестра точно его заложит отцу, но на всякий случай спрашивает: «Люсенька, а может, иди домой? А то там тебя мама искать будет. А я скоро. Я тебе что-то принесу».
– А вот и нет! А вот и фигушки! – шепелявит Люська. – Не возьмёте меня – всё расскажу папке!
– Да пусть идёт, – говорит Филька, – постоит со мной тихонько.
Дзюба смотрит на меня вопросительно. Я пожимаю плечами – а что делать?
– Постоишь тихонько? – спрашивает он у сестры.
Люська беззубо улыбается и кивает головой.
– Ладно. Шнурок завяжи. И только пикни мне!

Всё происходит как-то очень быстро. Сперва мы с Дзюбой залазим в сад и идём вдоль забора, выискивая место потемнее. Потом вдруг слышим, как Люська зовёт нас. Дзюба шипит: «Ч-чёрт!» – и кидается обратно. Буквально метров через десять он сталкивается с сестрой, которая убегает от Фильки. Потом мы все тащим Люську, которая брыкается и пытается орать, обратно к лазу в заборе. В тот самый момент, когда мы выталкиваем её наружу, откуда-то сбоку раздаётся треск и перед нами вырастает фигура сторожа с ружьём, которая преграждает выход. Сторож сплёвывает, недобро улыбается и говорит:
– Ну, пошли, красавчики…
Мы стоим, как вкопанные. Тогда он поднимает ружьё, толкает им Фильку в плечо и говорит громче:
– А ну пошли, щенки!
И Филька сразу начинает плакать. Я чувствую, как у меня делается щекотно в носу, и готов тоже зареветь, но Дзюба говорит тихо: «Пошли». И мы идём вглубь сада, подгоняемые окриками сторожа, и тычками в спину.

дочитать )

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
предыдущие главы здесь
pristalnaya: (Default)
Люська стоит посреди двора, широко расставив кривенькие ножки, и ревёт во весь голос.
С одной стороны к ней бежит Дзюбина мать тётя Зоя, а с другой – Степановна, соседка.
Дзюба стоит, опершись спиной об угол сарая, и флегматично ковыряет в носу.
- Ты что ей сделал, ирод? – кричит ему мать на бегу. – Что ты ей опять сделал?
Она приседает возле Люськи и начинает осматривать её и ощупывать. Люська послушно даёт осмотреть одну руку, потом другую. При этом она не прекращает реветь на всю улицу, время от времени поворачиваясь в сторону Дзюбы и трагично выпучивая глаза.
Тётя Зоя осматривает ей голову, заглядывает в рот, щупает коленки.
- Люсенька, что? – спрашивает она, уступая место подоспевшей Степановне. – Да что ж такое?
Степановна проделывает ту же процедуру, потом легонько встряхивает Люську за плечи, от чего та начинает реветь громче и тоньше.

- Ну ты дурак, Дзюба, - говорю я шёпотом, - она же наябедничает.
- Ничего, зато запомнит!
- Она же мелкая ещё, жалко, - говорю я.
- Посмотрел бы я на тебя, Костя, если б это твоя сеструха была, - Дзюба виртуозно сплёвывает сквозь зубы. – Она меня, знаешь, как бате закладывает! А батя мне потом, знаешь, что?..
И пока все заняты ревущей Люськой мы тихонько ретируемся через забор и, нырнув между кустов крыжовника, выходим на улицу с другой стороны соседского двора.

Дзюба отряхивает штаны, пятясь от калитки, я открываю рот, чтобы сказать ему «стой!», но не успеваю, и Дзюба врезается прямо в проходящую мимо Дашку Ерохину. Вдобавок ко всему он наступает ей на ногу, и на белом Дашкином носочке остаётся грязный овальный след.
- Ой, - говорит Дзюба, и у него краснеют уши и шея.
Ему ужасно неловко, он не знает, что сказать, вдруг приседает и начинает тереть след на Дашкином носке, сперва рукой, потом рукавом. Дашка смеётся, убирает ногу и бьёт Дзюбу по голове пустым пакетом.
- Что там у вас Люська так плачет? Это же Люська плачет? – спрашивает она, кокетливо одёргивая цветастое платьице.
- Она жвачку проглотила, - говорю я. - А Дзюба сказал, что она теперь умрёт.
- Не просто жвачку! – Дзюба вдруг обретает дар речи. – А польскую жвачку, которую я у Фильки выменял на магнит!

Я знаю, что дело не в магните. Эту жвачку (страшная редкость по нашим временам) Дзюба припрятал как раз для Дашки Ерохиной.
А Люська нашла и съела.
А теперь ревёт, потому что брату верит безоговорочно, хотя и бесконечно ябедничает на него отцу.
- Что же ты её, бедную, так напугал? – спрашивает Дашка Дзюбу безо всякого сожаления в голосе и поглядывает на меня украдкой.
- Чтобы знала! – ворчит Дзюба, прослеживая Дашкин взгляд.
Ерохина закладывает за ухо непослушную прядь, но делает это очень медленно, чтобы мы успели разглядеть её новые часики – маленькие, аккуратные, на блестящем тёмно-сером ремешке.
Но я вижу не новые часы, а тонкую царапину на запястье, чуть ниже застёжки, маленькую царапину на узком Дашкином запястье, рядом с бледной голубой жилкой. И мне вдруг становится тяжело дышать, и начинает ныть где-то в животе, сладко и странно.
- Пошли, - говорит мне Дзюба и толкает меня в бок. – Чего встал? Пошли!
- Красивые часы, - говорю я, чтобы что-то сказать.
Дашка медленно подносит руку к глазам.
- Ой, уже половина второго! – говорит она с выражением. – Сейчас гастроном закроют!
Мы с Дзюбой стоим и смотрим, как Дашка Ерохина бежит вниз по улице, размахивая пустым пакетом.

Остаток дня Дзюба дуется на меня, а на все вопросы только отмахивается, чем ужасно меня злит. Я не сделал ничего плохого, но всё равно чувствую себя виноватым.
- Мне эта Ерохина ни капельки не нравится, если ты из-за этого! – оправдываюсь я. – Ну, честно!
- Меня это не интересует, - холодно отвечает Дзюба, не глядя мне в глаза.
Но я-то знаю, что интересует! Ещё как интересует! Но если я скажу об этом вслух, мы точно поссоримся.
Странная вещь: нет ничего такого, о чём мы с Дзюбой не можем разговаривать. Но когда дело касается Дашки, Дзюба ведёт себя, как дурак.
Мы сидим на ящике за гаражами и курим ворованную «беломорину».
- Ты дурак, Дзюба, - говорю я.
- Угу, - отвечает он и пытается выпустить дым колечком, - а ты, значит, умный!
- Да я не в том смысле.
- Ну и помалкивай.
- Ну и подумаешь!
- Ну и всё!

Мы молча курим, передавая друг другу папиросу.
Потом так же, молча, идём верх по улице. Какое-то время топчемся возле Дзюбиной калитки, пока из-за неё не раздаётся писклявый Люськин голосок:
- Ага, а я папке всё рассказала! И ничего я не умру! А папка тебя уже ждёт!
Люська пятится к дому, пытаясь оценить расстояние от двери до калитки и от Дзюбы до неё самой.
- Ну, я пойду, - говорю я, как бы между прочим.
- Угу, - обречённо соглашается Дзюба. – Завтра зайдёшь?
- Завтра зайду.
Мы всё стоим. Дзюба не решается войти во двор, а я не могу просто взять и уйти.
- Ты это… не расстраивайся, - говорю я, чтобы что-то сказать.
- Угу, - отвечает он, - не впервой.
- И это, слышь? – вдруг говорю я, сам себе удивляясь, - я тебе завтра жвачку достану, честно!
- Иди ты! Как? - Дзюба смотрит на меня недоверчиво и вздыхает.
- Есть пара мыслей… - вру я и хлопаю его по плечу.
- Ладно, завтра поглядим, - говорит Дзюба, и лицо его светлеет.

_______________________________
Три предыдущих эпизода - тут, тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
pristalnaya: (Default)
Люська стоит посреди двора, широко расставив кривенькие ножки, и ревёт во весь голос.
С одной стороны к ней бежит Дзюбина мать тётя Зоя, а с другой – Степановна, соседка.
Дзюба стоит, опершись спиной об угол сарая, и флегматично ковыряет в носу.
- Ты что ей сделал, ирод? – кричит ему мать на бегу. – Что ты ей опять сделал?
Она приседает возле Люськи и начинает осматривать её и ощупывать. Люська послушно даёт осмотреть одну руку, потом другую. При этом она не прекращает реветь на всю улицу, время от времени поворачиваясь в сторону Дзюбы и трагично выпучивая глаза.
Тётя Зоя осматривает ей голову, заглядывает в рот, щупает коленки.
- Люсенька, что? – спрашивает она, уступая место подоспевшей Степановне. – Да что ж такое?
Степановна проделывает ту же процедуру, потом легонько встряхивает Люську за плечи, от чего та начинает реветь громче и тоньше.

- Ну ты дурак, Дзюба, - говорю я шёпотом, - она же наябедничает.
- Ничего, зато запомнит!
- Она же мелкая ещё, жалко, - говорю я.
- Посмотрел бы я на тебя, Костя, если б это твоя сеструха была, - Дзюба виртуозно сплёвывает сквозь зубы. – Она меня, знаешь, как бате закладывает! А батя мне потом, знаешь, что?..
И пока все заняты ревущей Люськой мы тихонько ретируемся через забор и, нырнув между кустов крыжовника, выходим на улицу с другой стороны соседского двора.

Дзюба отряхивает штаны, пятясь от калитки, я открываю рот, чтобы сказать ему «стой!», но не успеваю, и Дзюба врезается прямо в проходящую мимо Дашку Ерохину. Вдобавок ко всему он наступает ей на ногу, и на белом Дашкином носочке остаётся грязный овальный след.
- Ой, - говорит Дзюба, и у него краснеют уши и шея.
Ему ужасно неловко, он не знает, что сказать, вдруг приседает и начинает тереть след на Дашкином носке, сперва рукой, потом рукавом. Дашка смеётся, убирает ногу и бьёт Дзюбу по голове пустым пакетом.
- Что там у вас Люська так плачет? Это же Люська плачет? – спрашивает она, кокетливо одёргивая цветастое платьице.
- Она жвачку проглотила, - говорю я. - А Дзюба сказал, что она теперь умрёт.
- Не просто жвачку! – Дзюба вдруг обретает дар речи. – А польскую жвачку, которую я у Фильки выменял на магнит!

Я знаю, что дело не в магните. Эту жвачку (страшная редкость по нашим временам) Дзюба припрятал как раз для Дашки Ерохиной.
А Люська нашла и съела.
А теперь ревёт, потому что брату верит безоговорочно, хотя и бесконечно ябедничает на него отцу.
- Что же ты её, бедную, так напугал? – спрашивает Дашка Дзюбу безо всякого сожаления в голосе и поглядывает на меня украдкой.
- Чтобы знала! – ворчит Дзюба, прослеживая Дашкин взгляд.
Ерохина закладывает за ухо непослушную прядь, но делает это очень медленно, чтобы мы успели разглядеть её новые часики – маленькие, аккуратные, на блестящем тёмно-сером ремешке.
Но я вижу не новые часы, а тонкую царапину на запястье, чуть ниже застёжки, маленькую царапину на узком Дашкином запястье, рядом с бледной голубой жилкой. И мне вдруг становится тяжело дышать, и начинает ныть где-то в животе, сладко и странно.
- Пошли, - говорит мне Дзюба и толкает меня в бок. – Чего встал? Пошли!
- Красивые часы, - говорю я, чтобы что-то сказать.
Дашка медленно подносит руку к глазам.
- Ой, уже половина второго! – говорит она с выражением. – Сейчас гастроном закроют!
Мы с Дзюбой стоим и смотрим, как Дашка Ерохина бежит вниз по улице, размахивая пустым пакетом.

Остаток дня Дзюба дуется на меня, а на все вопросы только отмахивается, чем ужасно меня злит. Я не сделал ничего плохого, но всё равно чувствую себя виноватым.
- Мне эта Ерохина ни капельки не нравится, если ты из-за этого! – оправдываюсь я. – Ну, честно!
- Меня это не интересует, - холодно отвечает Дзюба, не глядя мне в глаза.
Но я-то знаю, что интересует! Ещё как интересует! Но если я скажу об этом вслух, мы точно поссоримся.
Странная вещь: нет ничего такого, о чём мы с Дзюбой не можем разговаривать. Но когда дело касается Дашки, Дзюба ведёт себя, как дурак.
Мы сидим на ящике за гаражами и курим ворованную «беломорину».
- Ты дурак, Дзюба, - говорю я.
- Угу, - отвечает он и пытается выпустить дым колечком, - а ты, значит, умный!
- Да я не в том смысле.
- Ну и помалкивай.
- Ну и подумаешь!
- Ну и всё!

Мы молча курим, передавая друг другу папиросу.
Потом так же, молча, идём верх по улице. Какое-то время топчемся возле Дзюбиной калитки, пока из-за неё не раздаётся писклявый Люськин голосок:
- Ага, а я папке всё рассказала! И ничего я не умру! А папка тебя уже ждёт!
Люська пятится к дому, пытаясь оценить расстояние от двери до калитки и от Дзюбы до неё самой.
- Ну, я пойду, - говорю я, как бы между прочим.
- Угу, - обречённо соглашается Дзюба. – Завтра зайдёшь?
- Завтра зайду.
Мы всё стоим. Дзюба не решается войти во двор, а я не могу просто взять и уйти.
- Ты это… не расстраивайся, - говорю я, чтобы что-то сказать.
- Угу, - отвечает он, - не впервой.
- И это, слышь? – вдруг говорю я, сам себе удивляясь, - я тебе завтра жвачку достану, честно!
- Иди ты! Как? - Дзюба смотрит на меня недоверчиво и вздыхает.
- Есть пара мыслей… - вру я и хлопаю его по плечу.
- Ладно, завтра поглядим, - говорит Дзюба, и лицо его светлеет.

_______________________________
Три предыдущих эпизода - тут, тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
pristalnaya: (Default)
Полы в нашем доме мать красила сама. Раньше это считалось мужской работой, но с тех пор, как отец подался в бега, в доме был только один мужчина – мамка.
Вечером ожидались гости, поэтому все полки в холодильнике были заставлены заливным, мисочками с винегретом, ожерельями кровяной колбасы и розетками с дрожащим вишнёвым желе из польских пакетиков «Галяретка».
Полы подсохли ещё вчера, но запах масляной краски не выветрился до сих пор. Потому мы с Дзюбой сидели за столом в гостиной и, под видом выполнения домашних заданий, втягивали запах носом почти до головокружения.
- Хорошо тебе, - говорил Дзюба. – Всю ночь можно нюхать! А у нас везде линолеум. Его просто стиральным порошком моют.
- Это что! – гордо отвечал я. – Вот мы ещё скипидаром натрём!
Дзюба завистливо молчал.
- А потом мастикой! – добавлял я, радуясь этому неожиданному превосходству.

С каждым разом краска выбиралась матерью всё светлее по тону и ярче.
Некогда тёмно-коричневые половицы теперь были ярко-оранжевыми, и не раздражали лишь потому, что были прикрыты аккуратными полосатыми ковровыми дорожками. И только пороги блестели глянцевой эмалью, словно залитые морковным соком.
С течением времени маме всё больше хотелось броских расцветок - так, словно реальность блёкла и теряла краски.
Кресла застилались пёстрыми покрывалами, а на стенках появлялись белые висячие горшочки с пошлым искусственным плющом ядовито-зелёного цвета.
Мать покупала синьку в маленьких пластиковых бутылочках и неизменно добавляла её в стирку. От этого все постели и занавески в доме имели насыщенный голубой оттенок.
Этой нехитрой науке мама научила и свою сестру Верку. А та, в свою очередь, заразила мать привычкой крахмалить пододеяльники и простыни. От чего они вечно были жёсткими, словно с мороза, и даже похрустывали под руками.

- Слышь, Верунь, - говорила мать, - а что как я в другой раз комбинации подкрахмалю, а?
- А и крахмаль! Что им станется? – говорила Верка, прилаживая на голове парик.
Она уже битый час вертелась у зеркала. То красила ресницы, зачем-то широко открывая рот при каждом взмахе кисточки, то обводила губы огрызком красного карандаша, старательно слюнявя кончик.
У тёти Веры сегодня именины. И хотя бабка не назвала мою мать ни Надеждой, ни Любовь, ни тем более Софьей, этот праздник сёстры отмечали исправно. Хороший же праздник, чего?
Гостей звали к нам – у нас места больше.
Компания соберётся привычная: родители Дзюбы придут с мелкой Люськой, Степановна, Зинаида с беременной Катькой, Валерка… По поводу Валерки мать вчера долго ругалась с тётей Верой. С одной стороны – ему бы помириться с Катькой. А с другой – непонятно, как там всё обстоит с городским женихом. Зинаида на все вопросы только поджимает губы да отмалчивается. А Катерине уж рожать скоро.
- Ой! – тётя Вера вдруг роняет помаду и бледнеет. – Ой, батюшки!
- Что? – мамка застывает в дверях, с половником в руке, и мгновенно бледнеет. – Да говори же! Что???
Мы с Дзюбой, как по команде выскакиваем в коридор.
- Ой-ой, - причитает тётя Вера, - шампанское-то забыли! Забы-ыли!
- Едрить-колотить, Верка! – мать присаживается на край вешалки, держась за сердце. – Меня чуть кондрашка не хватила! От дурная ты!
- Костик, побеги, а? – тётя Вера смотрит на меня умоляюще. – Может, не закрыли ещё? Там Райка, она тебя знает. Побеги, а?

Мать выдаёт мне деньги, и мы с Дзюбой бежим вниз по улице, обгоняя друг друга. А потом неспешно идём обратно, неся каждый по зелёной праздничной бутылке. У пивного ларька замедляем шаг, и мужики уважительно кивают головами и отпускают вслед шуточки, но по-доброму, по-свойски.
По пути мы заворачиваем к гаражам, и садимся там, прислонившись спиной к полуразрушенной кирпичной стене. Дзюба достаёт утащенную у бати папиросу, аккуратно ровняет её пальцами и смачно прикуривает, наклонив голову набок.
Какое-то время мы молчим.
Так уж повелось, что эти редкие, ворованные папиросы стали для нас каким-то особым ритуалом. Курение сопровождалось непременно серьёзными философскими разговорами, по-взрослому вальяжными затяжками и неспешным выпусканием дыма. Не то, чтобы мне нравилось курить, да и мамка надаёт тумаков, если учует, но была в этом какая-то пацанская непокорность, какой-то протест, и странное ощущение ворованной свободы, а значит, самостоятельного рискованного поступка.

- Валерка в тюрьме сидел, - вдруг говорит Дзюба, - ты знал?
- Иди ты! За что?
- Не знаю. Я батю спрашивал, не говорит.
- А когда это он сидел, что я не помню?
- Нас ещё не было тогда, вот и не помнишь! Давно.
Мы молчим, хоть и думаем об одном и том же. Дзюба передаёт мне папиросу, сплёвывает сквозь зубы и говорит:
- Вот это жизнь, скажи! Как Монте-Кристо! Конвой, решётка, камера…
- Кто Монте-Кристо? Валерка, что ли?
- А хоть и Валерка! – Дзюба раззадоривается всё больше. – Представляешь, если он владеет секретной картой сокровищ!
- Ага, и тихонько их пропивает.
- Дурак ты! Надо его выследить, – Дзюба переходит на шёпот, - богатые всегда прикидываются обычными людьми, нищими даже. Как подпольный миллионер Корейко в «Золотом телёнке».
Он говорит так уверенно, и так эта мысль мне нравится, что я почти верю.

Мы возвращаемся домой, объединённые новой тайной.
Ещё издали замечаем какую-то суматоху во дворе, слышим женские крики и причитания, и припускаем шагу.
- Батюшки святы, рожает! – кричит тётя Вера. – Как есть рожает!
Валерка выскакивает из калитки и несётся вниз по улице к телефону-автомату.
- А у тётьки Катьки схватки начались! – говорит радостно мелкая Люська. – А тётька Зинка валерьянку пьёт!
Мать забирает у нас шампанское и уносит в дом.
- Ничего-ничего, - кричит она из коридора, - в праздник рожать – хорошая примета!
- А и правда, - отзывается тётя Вера. – Слышь, Катерина, если девка будет, Веркой назовёшь, в честь меня!
Катерина полулежит на лавочке и стонет. С одной стороны её поддерживает под локоть мать Дзюбы, с другой – Степановна.
- С какой это стати Веркой? - возмущается Зинаида, появляясь в дверях. - Чтоб такая же профурсетка была, как ты? Нет уж! Любкой будет, как прабабка её!
- Пацан будет! – уверенно говорит Степановна. – Глянь, у ей живот острый. На девку круглый должен быть!
- Лишь бы здоровый! – стонет Катерина и опять заходится в крике.

Когда «скорая» увозит Катьку рожать, все возвращаются к столу и весь вечер только и разговоров, что про роды, про младенцев да про выбор крёстных.
Мы с Дзюбой сидим в кухне и доедаем уже третью порцию вишнёвого желе.
- Не успели мы, - говорит Дзюба, – жалко, скажи!
- Что не успели? – не понимаю я.
- Ну, если ребёнок Валеркин, всё наследство теперь ему отойдёт.
- Иди ты! Точно!
Мы молчим и пытаемся придумать хоть какие-то плюсы этой ситуации. Получается плохо.
- Слушай, у продавщицы Райки брат сидит! – вдруг осеняет меня.
- И что?
- Как что! Он весной выходит! Будем за ним следить!
- А ты думаешь, что прямо все выходят миллионерами? – не сильно-то воодушевляется Дзюба.
- Ну не знаю. Я бы точно миллионером вышел! Я про Монте-Кристо два раза читал – там всё просто. Главное – в правильную камеру попасть. Я даже пробовал под нашим сараем подкоп делать. Хочешь, покажу?
В дверях мелькает кремовое платье Дзюбиной сестры, и мы слышим в комнате её противный голосок:
- Мама, мама, а Костика в тюрьму посадят! Я слышала! А ещё они подкоп будут делать!
Все замолкают и смотрят на мою мать. Она всё ещё улыбается, пока смысл сказанного медленно до неё доходит.
- Ой, Верунь! – мама встаёт, хватается за плечо тёти Веры и тут же бледнеет.
- Константин! А-ну, поди сюда! – кричит тётя Вера из комнаты голосом, не сулящим ничего хорошего.
- Люська-гадость, - цедит Дзюба сквозь зубы, - убью!
Мы оставляем недоеденное желе и неохотно плетёмся в комнату.

_______________________________
Два предыдущих эпизода тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
pristalnaya: (Default)
Полы в нашем доме мать красила сама. Раньше это считалось мужской работой, но с тех пор, как отец подался в бега, в доме был только один мужчина – мамка.
Вечером ожидались гости, поэтому все полки в холодильнике были заставлены заливным, мисочками с винегретом, ожерельями кровяной колбасы и розетками с дрожащим вишнёвым желе из польских пакетиков «Галяретка».
Полы подсохли ещё вчера, но запах масляной краски не выветрился до сих пор. Потому мы с Дзюбой сидели за столом в гостиной и, под видом выполнения домашних заданий, втягивали запах носом почти до головокружения.
- Хорошо тебе, - говорил Дзюба. – Всю ночь можно нюхать! А у нас везде линолеум. Его просто стиральным порошком моют.
- Это что! – гордо отвечал я. – Вот мы ещё скипидаром натрём!
Дзюба завистливо молчал.
- А потом мастикой! – добавлял я, радуясь этому неожиданному превосходству.

С каждым разом краска выбиралась матерью всё светлее по тону и ярче.
Некогда тёмно-коричневые половицы теперь были ярко-оранжевыми, и не раздражали лишь потому, что были прикрыты аккуратными полосатыми ковровыми дорожками. И только пороги блестели глянцевой эмалью, словно залитые морковным соком.
С течением времени маме всё больше хотелось броских расцветок - так, словно реальность блёкла и теряла краски.
Кресла застилались пёстрыми покрывалами, а на стенках появлялись белые висячие горшочки с пошлым искусственным плющом ядовито-зелёного цвета.
Мать покупала синьку в маленьких пластиковых бутылочках и неизменно добавляла её в стирку. От этого все постели и занавески в доме имели насыщенный голубой оттенок.
Этой нехитрой науке мама научила и свою сестру Верку. А та, в свою очередь, заразила мать привычкой крахмалить пододеяльники и простыни. От чего они вечно были жёсткими, словно с мороза, и даже похрустывали под руками.

- Слышь, Верунь, - говорила мать, - а что как я в другой раз комбинации подкрахмалю, а?
- А и крахмаль! Что им станется? – говорила Верка, прилаживая на голове парик.
Она уже битый час вертелась у зеркала. То красила ресницы, зачем-то широко открывая рот при каждом взмахе кисточки, то обводила губы огрызком красного карандаша, старательно слюнявя кончик.
У тёти Веры сегодня именины. И хотя бабка не назвала мою мать ни Надеждой, ни Любовь, ни тем более Софьей, этот праздник сёстры отмечали исправно. Хороший же праздник, чего?
Гостей звали к нам – у нас места больше.
Компания соберётся привычная: родители Дзюбы придут с мелкой Люськой, Степановна, Зинаида с беременной Катькой, Валерка… По поводу Валерки мать вчера долго ругалась с тётей Верой. С одной стороны – ему бы помириться с Катькой. А с другой – непонятно, как там всё обстоит с городским женихом. Зинаида на все вопросы только поджимает губы да отмалчивается. А Катерине уж рожать скоро.
- Ой! – тётя Вера вдруг роняет помаду и бледнеет. – Ой, батюшки!
- Что? – мамка застывает в дверях, с половником в руке, и мгновенно бледнеет. – Да говори же! Что???
Мы с Дзюбой, как по команде выскакиваем в коридор.
- Ой-ой, - причитает тётя Вера, - шампанское-то забыли! Забы-ыли!
- Едрить-колотить, Верка! – мать присаживается на край вешалки, держась за сердце. – Меня чуть кондрашка не хватила! От дурная ты!
- Костик, побеги, а? – тётя Вера смотрит на меня умоляюще. – Может, не закрыли ещё? Там Райка, она тебя знает. Побеги, а?

Мать выдаёт мне деньги, и мы с Дзюбой бежим вниз по улице, обгоняя друг друга. А потом неспешно идём обратно, неся каждый по зелёной праздничной бутылке. У пивного ларька замедляем шаг, и мужики уважительно кивают головами и отпускают вслед шуточки, но по-доброму, по-свойски.
По пути мы заворачиваем к гаражам, и садимся там, прислонившись спиной к полуразрушенной кирпичной стене. Дзюба достаёт утащенную у бати папиросу, аккуратно ровняет её пальцами и смачно прикуривает, наклонив голову набок.
Какое-то время мы молчим.
Так уж повелось, что эти редкие, ворованные папиросы стали для нас каким-то особым ритуалом. Курение сопровождалось непременно серьёзными философскими разговорами, по-взрослому вальяжными затяжками и неспешным выпусканием дыма. Не то, чтобы мне нравилось курить, да и мамка надаёт тумаков, если учует, но была в этом какая-то пацанская непокорность, какой-то протест, и странное ощущение ворованной свободы, а значит, самостоятельного рискованного поступка.

- Валерка в тюрьме сидел, - вдруг говорит Дзюба, - ты знал?
- Иди ты! За что?
- Не знаю. Я батю спрашивал, не говорит.
- А когда это он сидел, что я не помню?
- Нас ещё не было тогда, вот и не помнишь! Давно.
Мы молчим, хоть и думаем об одном и том же. Дзюба передаёт мне папиросу, сплёвывает сквозь зубы и говорит:
- Вот это жизнь, скажи! Как Монте-Кристо! Конвой, решётка, камера…
- Кто Монте-Кристо? Валерка, что ли?
- А хоть и Валерка! – Дзюба раззадоривается всё больше. – Представляешь, если он владеет секретной картой сокровищ!
- Ага, и тихонько их пропивает.
- Дурак ты! Надо его выследить, – Дзюба переходит на шёпот, - богатые всегда прикидываются обычными людьми, нищими даже. Как подпольный миллионер Корейко в «Золотом телёнке».
Он говорит так уверенно, и так эта мысль мне нравится, что я почти верю.

Мы возвращаемся домой, объединённые новой тайной.
Ещё издали замечаем какую-то суматоху во дворе, слышим женские крики и причитания, и припускаем шагу.
- Батюшки святы, рожает! – кричит тётя Вера. – Как есть рожает!
Валерка выскакивает из калитки и несётся вниз по улице к телефону-автомату.
- А у тётьки Катьки схватки начались! – говорит радостно мелкая Люська. – А тётька Зинка валерьянку пьёт!
Мать забирает у нас шампанское и уносит в дом.
- Ничего-ничего, - кричит она из коридора, - в праздник рожать – хорошая примета!
- А и правда, - отзывается тётя Вера. – Слышь, Катерина, если девка будет, Веркой назовёшь, в честь меня!
Катерина полулежит на лавочке и стонет. С одной стороны её поддерживает под локоть мать Дзюбы, с другой – Степановна.
- С какой это стати Веркой? - возмущается Зинаида, появляясь в дверях. - Чтоб такая же профурсетка была, как ты? Нет уж! Любкой будет, как прабабка её!
- Пацан будет! – уверенно говорит Степановна. – Глянь, у ей живот острый. На девку круглый должен быть!
- Лишь бы здоровый! – стонет Катерина и опять заходится в крике.

Когда «скорая» увозит Катьку рожать, все возвращаются к столу и весь вечер только и разговоров, что про роды, про младенцев да про выбор крёстных.
Мы с Дзюбой сидим в кухне и доедаем уже третью порцию вишнёвого желе.
- Не успели мы, - говорит Дзюба, – жалко, скажи!
- Что не успели? – не понимаю я.
- Ну, если ребёнок Валеркин, всё наследство теперь ему отойдёт.
- Иди ты! Точно!
Мы молчим и пытаемся придумать хоть какие-то плюсы этой ситуации. Получается плохо.
- Слушай, у продавщицы Райки брат сидит! – вдруг осеняет меня.
- И что?
- Как что! Он весной выходит! Будем за ним следить!
- А ты думаешь, что прямо все выходят миллионерами? – не сильно-то воодушевляется Дзюба.
- Ну не знаю. Я бы точно миллионером вышел! Я про Монте-Кристо два раза читал – там всё просто. Главное – в правильную камеру попасть. Я даже пробовал под нашим сараем подкоп делать. Хочешь, покажу?
В дверях мелькает кремовое платье Дзюбиной сестры, и мы слышим в комнате её противный голосок:
- Мама, мама, а Костика в тюрьму посадят! Я слышала! А ещё они подкоп будут делать!
Все замолкают и смотрят на мою мать. Она всё ещё улыбается, пока смысл сказанного медленно до неё доходит.
- Ой, Верунь! – мама встаёт, хватается за плечо тёти Веры и тут же бледнеет.
- Константин! А-ну, поди сюда! – кричит тётя Вера из комнаты голосом, не сулящим ничего хорошего.
- Люська-гадость, - цедит Дзюба сквозь зубы, - убью!
Мы оставляем недоеденное желе и неохотно плетёмся в комнату.

_______________________________
Два предыдущих эпизода тут и тут

_______________________________
рисунок – Норманн Роквелл
pristalnaya: (Default)
- Да что ж вы сидите-то? Нинка, чего сидишь? – в окно просунулась голова тёти Веры в парике и с напомаженными губами. – Там приехали уже!
- Ой, батюшки! – мать заметалась по комнате. – Давно, Верунь?
- Да только что. Быстрее давай!
- Ой, батюшки! – повторяла мать, натягивая гипюровую праздничную кофточку. – Костя, бегом неси мои лаковые туфли, которые на шпильке!
Обе низенькие и коренастые, как покойный дед, тётя Вера и моя мать решали проблему роста по-своему. Тётя Вера носила высокие пышные парики, а мама - туфли на каблуках.
Они бежали через огород, держась за руки. При этом тётя Вера придерживала сползающий парик, а мама смешно подгибала колени, стараясь не подвернуть ногу.
- Костик! – кричала мать, оглядываясь. - Бульон, как остынет, убери в холодильник! И уроки делай, слышь?
- Мам, а можно я потом к Дзюбе схожу?
- Я те дам - к Дзюбе! Курить опять? Никакого Дзюбы!
- Костик, слышь? – добавляла тётя Вера. - Степановну там крикни! Скажи, мол, приехали уже!

Сегодня сватали Катерину. Мамка её, Зинаида, уже две недели хвасталась всем соседям да зятя будущего нахваливала. Жених из райцентра, солидный человек, даром что разведённый, зато с квартирой, с машиной и со связями. А связи в наше время – это всё.
Катька последние дни ходит павой, химическую завивку сделала, а у самой передний зуб выбит. Она когда смеётся, рот ладошкой прикрывает, как интеллигентная вроде.
Степановна начала ей платье свадебное шить. После первой примерки приходила к нам, говорит, мол, Катьку-то жених обрюхатил уже. Пока ещё не заметно, но у Степановны глаз намётан, её не обманешь.
- А как же Валерка? – спрашивает мать. – По ней же Валерка сохнет! Она ж ему целый год голову морочила.
- Сравнила Валерку-грузчика и жениха из райцентра! – встряёт тётя Вера.
Тётя Вера знает толк в таких делах. Она двух подруг замуж выдала в город.
- Катька – баба не промах! – соглашается Степановна. – Вся в мать свою! Та тоже всё в город рвалась. Катьку-то ей городской один заделал, вы не знали? Что, правда, не знали?..

Мы сидим с Дзюбой на поленнице и курим на двоих папиросу, по очереди выглядывая из-за сарая.
- Тебе Катька нравится? – спрашиваю.
- Не, она старая, - говорит Дзюба. – Ей уже под тридцатник, наверное.
- А если бы меньше было?
- Ну, не знаю, - Дзюба затягивается, наклоняя голову набок и щуря один глаз. – Мне Дашка Ерохина нравится.
- Ну, Дашка-то - да, ничего. Зато у Катьки сиськи какие!
- У Дашки тоже ещё вырастут, - говорит Дзюба мечтательно.
- Не факт.
- Я те счас как дам, не факт! Говорю, вырастут! - Дзюба злится, и у него краснеют уши и шея. - Ты её сеструху старшую видел?
- Да ладно, мне-то что! - соглашаюсь я, пряча окурок между поленьев. - Пусть растут. Я вот, вообще, не женюсь никогда.
- А я женюсь. Сразу после армии. На Дашке.
- Ну и дурак!
- Ну и сам дурак!
Мы какое-то время сидим молча. Куры копошатся у забора, поднимая пыль. Завтра - годовая контрольная по географии.

- А Катька-то, Катька! Ходить на шпильке не умеет, чуть остальные зубы не повыбивала!
- Верунь, а ты видела эти его туфли? – мать вытирает руки о фартук. - Смех, а не туфли! А ещё солидный человек!
- Ага, - соглашается тётя Вера. - Я ж говорю, город – это большая деревня. А приехал-то сам, без свахи!
- Да какие у них там свахи, Верунь! У них там одна цивилизация.
- Тьху, цивилизация! Вот ты помнишь, как тебя Степановна сосватала в том году? Ой, я не могу! А помнишь, как этот ещё... с ней приходит... и это...
Тётя Вера вдруг заходится хохотом и не может больше говорить. И вот уже они обе покатываются со смеху, повизгивая и толкая друг друга локтями. Потом раскрасневшиеся сидят за столом и спорят, которая из них была бы лучшей свахой.

- Слышь, что Степановна говорит? - вдруг переходит на шёпот тётя Вера. - От городского-то первая жена ушла, потому что слабый он был по мужской части. Детей у них поэтому не было.
- Да иди ты! – мать застывает посреди кухни. – Ай да Катерина, ай да прошмандовка!
- А я сразу знала, что тут Валерка постарался. Жалко Валерку, скажи!
- Интересно, Зинаида в курсе?
- Да кто ж ей скажет? Разве только мы, по дружбе.
Я стою в коридоре, прислушиваясь к разговору. И думаю, что Дзюба-таки дурак. Вот так придёт из армии, женится на Дашке, а она ему чужого ребёнка родит. Или вообще, в райцентр уедет с каким-то городским.
Нет, меня так не проведёшь. Ну их, этих баб! Понарожают сами себя, а нам потом расхлёбывай!
- А ты чего это тут? – мать выглядывает в коридор. - Верунь, глянь на этого красавца!
Они стоят в дверях, уперев руки в бока, маленькие и грозные. Я смотрю на них, одинаковых, как две матрёшки, и прыскаю со смеха. Получаю два подзатыльника и отправляюсь спать.
Мне снится Дашка Ерохина с большой грудью, в парике и туфлях на шпильке. Она улыбается и прикрывает рот ладошкой.

________________________________________________
(Ещё один отрывок - вот тут)

рисунок - Норман Роквел
pristalnaya: (Default)
- Да что ж вы сидите-то? Нинка, чего сидишь? – в окно просунулась голова тёти Веры в парике и с напомаженными губами. – Там приехали уже!
- Ой, батюшки! – мать заметалась по комнате. – Давно, Верунь?
- Да только что. Быстрее давай!
- Ой, батюшки! – повторяла мать, натягивая гипюровую праздничную кофточку. – Костя, бегом неси мои лаковые туфли, которые на шпильке!
Обе низенькие и коренастые, как покойный дед, тётя Вера и моя мать решали проблему роста по-своему. Тётя Вера носила высокие пышные парики, а мама - туфли на каблуках.
Они бежали через огород, держась за руки. При этом тётя Вера придерживала сползающий парик, а мама смешно подгибала колени, стараясь не подвернуть ногу.
- Костик! – кричала мать, оглядываясь. - Бульон, как остынет, убери в холодильник! И уроки делай, слышь?
- Мам, а можно я потом к Дзюбе схожу?
- Я те дам - к Дзюбе! Курить опять? Никакого Дзюбы!
- Костик, слышь? – добавляла тётя Вера. - Степановну там крикни! Скажи, мол, приехали уже!

Сегодня сватали Катерину. Мамка её, Зинаида, уже две недели хвасталась всем соседям да зятя будущего нахваливала. Жених из райцентра, солидный человек, даром что разведённый, зато с квартирой, с машиной и со связями. А связи в наше время – это всё.
Катька последние дни ходит павой, химическую завивку сделала, а у самой передний зуб выбит. Она когда смеётся, рот ладошкой прикрывает, как интеллигентная вроде.
Степановна начала ей платье свадебное шить. После первой примерки приходила к нам, говорит, мол, Катьку-то жених обрюхатил уже. Пока ещё не заметно, но у Степановны глаз намётан, её не обманешь.
- А как же Валерка? – спрашивает мать. – По ней же Валерка сохнет! Она ж ему целый год голову морочила.
- Сравнила Валерку-грузчика и жениха из райцентра! – встряёт тётя Вера.
Тётя Вера знает толк в таких делах. Она двух подруг замуж выдала в город.
- Катька – баба не промах! – соглашается Степановна. – Вся в мать свою! Та тоже всё в город рвалась. Катьку-то ей городской один заделал, вы не знали? Что, правда, не знали?..

Мы сидим с Дзюбой на поленнице и курим на двоих папиросу, по очереди выглядывая из-за сарая.
- Тебе Катька нравится? – спрашиваю.
- Не, она старая, - говорит Дзюба. – Ей уже под тридцатник, наверное.
- А если бы меньше было?
- Ну, не знаю, - Дзюба затягивается, наклоняя голову набок и щуря один глаз. – Мне Дашка Ерохина нравится.
- Ну, Дашка-то - да, ничего. Зато у Катьки сиськи какие!
- У Дашки тоже ещё вырастут, - говорит Дзюба мечтательно.
- Не факт.
- Я те счас как дам, не факт! Говорю, вырастут! - Дзюба злится, и у него краснеют уши и шея. - Ты её сеструху старшую видел?
- Да ладно, мне-то что! - соглашаюсь я, пряча окурок между поленьев. - Пусть растут. Я вот, вообще, не женюсь никогда.
- А я женюсь. Сразу после армии. На Дашке.
- Ну и дурак!
- Ну и сам дурак!
Мы какое-то время сидим молча. Куры копошатся у забора, поднимая пыль. Завтра - годовая контрольная по географии.

- А Катька-то, Катька! Ходить на шпильке не умеет, чуть остальные зубы не повыбивала!
- Верунь, а ты видела эти его туфли? – мать вытирает руки о фартук. - Смех, а не туфли! А ещё солидный человек!
- Ага, - соглашается тётя Вера. - Я ж говорю, город – это большая деревня. А приехал-то сам, без свахи!
- Да какие у них там свахи, Верунь! У них там одна цивилизация.
- Тьху, цивилизация! Вот ты помнишь, как тебя Степановна сосватала в том году? Ой, я не могу! А помнишь, как этот ещё... с ней приходит... и это...
Тётя Вера вдруг заходится хохотом и не может больше говорить. И вот уже они обе покатываются со смеху, повизгивая и толкая друг друга локтями. Потом раскрасневшиеся сидят за столом и спорят, которая из них была бы лучшей свахой.

- Слышь, что Степановна говорит? - вдруг переходит на шёпот тётя Вера. - От городского-то первая жена ушла, потому что слабый он был по мужской части. Детей у них поэтому не было.
- Да иди ты! – мать застывает посреди кухни. – Ай да Катерина, ай да прошмандовка!
- А я сразу знала, что тут Валерка постарался. Жалко Валерку, скажи!
- Интересно, Зинаида в курсе?
- Да кто ж ей скажет? Разве только мы, по дружбе.
Я стою в коридоре, прислушиваясь к разговору. И думаю, что Дзюба-таки дурак. Вот так придёт из армии, женится на Дашке, а она ему чужого ребёнка родит. Или вообще, в райцентр уедет с каким-то городским.
Нет, меня так не проведёшь. Ну их, этих баб! Понарожают сами себя, а нам потом расхлёбывай!
- А ты чего это тут? – мать выглядывает в коридор. - Верунь, глянь на этого красавца!
Они стоят в дверях, уперев руки в бока, маленькие и грозные. Я смотрю на них, одинаковых, как две матрёшки, и прыскаю со смеха. Получаю два подзатыльника и отправляюсь спать.
Мне снится Дашка Ерохина с большой грудью, в парике и туфлях на шпильке. Она улыбается и прикрывает рот ладошкой.

________________________________________________
(Ещё один отрывок - вот тут)

рисунок - Норман Роквел
pristalnaya: (Default)
Если тётя Вера себе втемяшит чего в голову - всё! Ужас, до чего упрямая.
Ну подумаешь, курили с Дзюбой под лестницей. Дзюба, вообще, с третьего класса курит.
Но тёте Вере мои оправдания - до одного места. Она так и говорит:
- Мне, Костик, твои оправдания – до одного места! И к Дзюбам ты больше не пойдёшь! Там вся семейка ещё та!
А мне только скажи чего поперёк, я сразу на своего конька подсаживаюсь. Упрусь рогом, и буду спорить до посинения. Это от матери у меня.
- Я всё равно пойду! – говорю. – Ты мне не мама, чтобы командовать!
- Ага! – тётя Вера упирает руки в бока. – Как денег в кино, так тётя Вера хорошая! И как стёкла бить, так «только маме не говори»! Ах, сучонок ты, неблагодарный!
Только я собрался выдать ответную тираду, как хлопнула входная дверь, и мать начала кричать ещё из коридора:
- Верунь, слышь? Утопленник там у нас! Айда, скорее! Костя, слышь? Настоящий утопленник! Под мостом нашли.
- Под каким? Где? – забеспокоилась тётя Вера, торопливо снимая фартук.

Надо сказать, что у нас в городке только один мост через речку. Козий. Его и мостом-то не назовёшь. Да и речка - так, ручеёк. Непонятно, как там утопнуть можно.
Мы бежали вниз по улице мимо рынка. Я жалел, что не заскочил по пути к Дзюбе, ему бы тоже понравилось.
- Дитё, что ли, прости господи? – спрашивала тётя Вера, запыхавшись.
- Почём я знаю! – отвечала мать, заправляя под косынку выбившиеся волосы. – Мне Степановна сказала. Выспрашивать-то некогда было. Увезут – и не увидим.
- Давайте быстрее! – заволновался я и припустил шагу.
- Мы и так быстрее себя уж! – тётя Вера споткнулась и выругалась.
- Хорошо тем, у кого есть Эйфелева башня! – размышлял я вслух. - Или Ниагарский водопад! Там самоубийц можно чуть ли не каждый день смотреть.
- Вот я и говорю – учись, сынок! Кто умный больно, тот может в большой город уехать и жизнь свою устроить по-человечески! А тут что? Скукота дремучая…

Толпу было видно ещё издали. Баб было больше. Несколько мужиков стояли чуть в сторонке и курили.
- Увезли уже? – спросила тётя Вера, пробегая мимо них.
- Как раз забирают.
Мы с мамой, активно толкаясь локтями, пробрались поближе к центру. Там двое санитаров укладывали утопленника на носилки. Из-под простыни торчали только ноги в белых кроссовках. Участковый изображал активную деятельность, махал руками и кричал, чтобы никто слишком близко не подходил.
Рядом стоял красный «жигуль» и два милиционера из райцентра что-то писали в бумагах прямо на капоте.
- А что? Простынь-то скинут? – спросила мама.
- Дождёшься у них! – со знанием дела ответила стоящая рядом женщина.
- Хорошо, что, вообще, успели! – подхватила тётя Вера. – А кто там? Мужик, вроде?
- Мужик, - подтвердила женщина.
- Бедная-бедная жена! – вдруг захлюпала носом мать и стала ныть нараспев. – Небось, и не знает жена-то! Ждёт, небось, ненаглядного своего домой! А он тут… Неживой уж!
- Ждёт, ага! – сказал кто-то сзади. – Она ему, говорят, рога наставила, и в столицу с хахалем подалась. Вот мужик и не стерпел…
- Ах, сучка! – немедленно возмутилась мать. – Да патлы бы ей все повыдергать! И хахалю ейному! Да я бы их…
- Обоих в мешок - и в речку! – строго сказала тётя Вера. – Утопленник-то молодой был? Красивый, а?
- Кому что нравится, - ответила женщина рядом. – Я почти первая пришла, видела. Морда опухшая, страшная… Мертвяк, он и есть мертвяк.

Расходились все нехотя. Многие остались обсудить версии случившегося.
Кто-то говорил, что мужик по пьяни свалился в канаву, кто-то предполагал убийство, кто-то роковую случайность.
Бабы настаивали на версии про несчастную любовь.
К пивному ларьку выстроилась очередь. У мужиков был повод.
- Верунь, а ты б хотела, чтобы твой вот так… из-за любви к тебе? – спросила мать.
- Кабы Петька, то пущай, – сказала мечтательно тётя Вера. – А если Василий, то нет. По Василию я бы сильно убивалась.
- И я бы не хотела. Как представлю себе утопленника в гробу! Синий весь, раздутый, стылый… брр! Как же ж его целовать-то?..
- Ой, я тебя умоляю! Василий иной раз со смены придёт, рожу водкой зальёт, аж глаз не видно! И синий, ага, еле языком ворочает. А то ты не видела! – тётя Вера толкает маму в бок и смеётся. - А целую же ж! Ой, как целую!
- Потому что любовь! – соглашается мама. – Кстати, а Костик-то мой где, Верунь? Остался, что ль?

Мы с Дзюбой сидим во дворе под лестницей и курим на двоих папиросу, украденную у старшего Дзюбы.
- Эх, жалко, что не я нашёл! Я ж сегодня утром там с батей проходил, как раз под мостом! Эх…
- А то можно подумать, ты б не испугался?
- Я?! – Дзюба неподдельно возмущается, и у него краснеют уши и шея. – Да я, если хочешь знать, с батей вместе свинью колол!
- Сравнил! То свинья, а то человечий мертвяк!
Мы по очереди затянулись папиросой.
- Я бы в следователи работать пошёл, - сказал Дзюба. – Они на все криминальные дела выезжают.
- Ну и дурак! – сказал я. – Лучше уехать во Францию и жить возле Эйфелевой башни.
- Ну, это по-любому лучше, - согласился Дзюба.
Из-за угла показалась кудрявая голова Дзюбиной младшей сестры Люськи.
Я быстро спрятал папиросу за спину, но было поздно.
- Ага! – сказала Люська. – Кому-то сейчас будет!
Дзюба подался вперёд и погрозил ей кулаком.
- Люська, мороженого хочешь? – спросил я. – Мы тебе мороженое, а ты никому не скажешь.
- Пять! – сказала Люська. – Пять морожен!
Мы с Дзюбой вывернули карманы и стали подсчитывать мелочь.
Мимо пронёсся красный «жигуль» с милиционерами из райцентра. Мы смотрели ему вслед, пока не улеглась пыль на дороге.
- И трубочку с кремом! – подумав, добавила Люська.
pristalnaya: (Default)
Если тётя Вера себе втемяшит чего в голову - всё! Ужас, до чего упрямая.
Ну подумаешь, курили с Дзюбой под лестницей. Дзюба, вообще, с третьего класса курит.
Но тёте Вере мои оправдания - до одного места. Она так и говорит:
- Мне, Костик, твои оправдания – до одного места! И к Дзюбам ты больше не пойдёшь! Там вся семейка ещё та!
А мне только скажи чего поперёк, я сразу на своего конька подсаживаюсь. Упрусь рогом, и буду спорить до посинения. Это от матери у меня.
- Я всё равно пойду! – говорю. – Ты мне не мама, чтобы командовать!
- Ага! – тётя Вера упирает руки в бока. – Как денег в кино, так тётя Вера хорошая! И как стёкла бить, так «только маме не говори»! Ах, сучонок ты, неблагодарный!
Только я собрался выдать ответную тираду, как хлопнула входная дверь, и мать начала кричать ещё из коридора:
- Верунь, слышь? Утопленник там у нас! Айда, скорее! Костя, слышь? Настоящий утопленник! Под мостом нашли.
- Под каким? Где? – забеспокоилась тётя Вера, торопливо снимая фартук.

Надо сказать, что у нас в городке только один мост через речку. Козий. Его и мостом-то не назовёшь. Да и речка - так, ручеёк. Непонятно, как там утопнуть можно.
Мы бежали вниз по улице мимо рынка. Я жалел, что не заскочил по пути к Дзюбе, ему бы тоже понравилось.
- Дитё, что ли, прости господи? – спрашивала тётя Вера, запыхавшись.
- Почём я знаю! – отвечала мать, заправляя под косынку выбившиеся волосы. – Мне Степановна сказала. Выспрашивать-то некогда было. Увезут – и не увидим.
- Давайте быстрее! – заволновался я и припустил шагу.
- Мы и так быстрее себя уж! – тётя Вера споткнулась и выругалась.
- Хорошо тем, у кого есть Эйфелева башня! – размышлял я вслух. - Или Ниагарский водопад! Там самоубийц можно чуть ли не каждый день смотреть.
- Вот я и говорю – учись, сынок! Кто умный больно, тот может в большой город уехать и жизнь свою устроить по-человечески! А тут что? Скукота дремучая…

Толпу было видно ещё издали. Баб было больше. Несколько мужиков стояли чуть в сторонке и курили.
- Увезли уже? – спросила тётя Вера, пробегая мимо них.
- Как раз забирают.
Мы с мамой, активно толкаясь локтями, пробрались поближе к центру. Там двое санитаров укладывали утопленника на носилки. Из-под простыни торчали только ноги в белых кроссовках. Участковый изображал активную деятельность, махал руками и кричал, чтобы никто слишком близко не подходил.
Рядом стоял красный «жигуль» и два милиционера из райцентра что-то писали в бумагах прямо на капоте.
- А что? Простынь-то скинут? – спросила мама.
- Дождёшься у них! – со знанием дела ответила стоящая рядом женщина.
- Хорошо, что, вообще, успели! – подхватила тётя Вера. – А кто там? Мужик, вроде?
- Мужик, - подтвердила женщина.
- Бедная-бедная жена! – вдруг захлюпала носом мать и стала ныть нараспев. – Небось, и не знает жена-то! Ждёт, небось, ненаглядного своего домой! А он тут… Неживой уж!
- Ждёт, ага! – сказал кто-то сзади. – Она ему, говорят, рога наставила, и в столицу с хахалем подалась. Вот мужик и не стерпел…
- Ах, сучка! – немедленно возмутилась мать. – Да патлы бы ей все повыдергать! И хахалю ейному! Да я бы их…
- Обоих в мешок - и в речку! – строго сказала тётя Вера. – Утопленник-то молодой был? Красивый, а?
- Кому что нравится, - ответила женщина рядом. – Я почти первая пришла, видела. Морда опухшая, страшная… Мертвяк, он и есть мертвяк.

Расходились все нехотя. Многие остались обсудить версии случившегося.
Кто-то говорил, что мужик по пьяни свалился в канаву, кто-то предполагал убийство, кто-то роковую случайность.
Бабы настаивали на версии про несчастную любовь.
К пивному ларьку выстроилась очередь. У мужиков был повод.
- Верунь, а ты б хотела, чтобы твой вот так… из-за любви к тебе? – спросила мать.
- Кабы Петька, то пущай, – сказала мечтательно тётя Вера. – А если Василий, то нет. По Василию я бы сильно убивалась.
- И я бы не хотела. Как представлю себе утопленника в гробу! Синий весь, раздутый, стылый… брр! Как же ж его целовать-то?..
- Ой, я тебя умоляю! Василий иной раз со смены придёт, рожу водкой зальёт, аж глаз не видно! И синий, ага, еле языком ворочает. А то ты не видела! – тётя Вера толкает маму в бок и смеётся. - А целую же ж! Ой, как целую!
- Потому что любовь! – соглашается мама. – Кстати, а Костик-то мой где, Верунь? Остался, что ль?

Мы с Дзюбой сидим во дворе под лестницей и курим на двоих папиросу, украденную у старшего Дзюбы.
- Эх, жалко, что не я нашёл! Я ж сегодня утром там с батей проходил, как раз под мостом! Эх…
- А то можно подумать, ты б не испугался?
- Я?! – Дзюба неподдельно возмущается, и у него краснеют уши и шея. – Да я, если хочешь знать, с батей вместе свинью колол!
- Сравнил! То свинья, а то человечий мертвяк!
Мы по очереди затянулись папиросой.
- Я бы в следователи работать пошёл, - сказал Дзюба. – Они на все криминальные дела выезжают.
- Ну и дурак! – сказал я. – Лучше уехать во Францию и жить возле Эйфелевой башни.
- Ну, это по-любому лучше, - согласился Дзюба.
Из-за угла показалась кудрявая голова Дзюбиной младшей сестры Люськи.
Я быстро спрятал папиросу за спину, но было поздно.
- Ага! – сказала Люська. – Кому-то сейчас будет!
Дзюба подался вперёд и погрозил ей кулаком.
- Люська, мороженого хочешь? – спросил я. – Мы тебе мороженое, а ты никому не скажешь.
- Пять! – сказала Люська. – Пять морожен!
Мы с Дзюбой вывернули карманы и стали подсчитывать мелочь.
Мимо пронёсся красный «жигуль» с милиционерами из райцентра. Мы смотрели ему вслед, пока не улеглась пыль на дороге.
- И трубочку с кремом! – подумав, добавила Люська.

November 2015

S M T W T F S
1234567
891011121314
151617181920 21
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 06:51 am
Powered by Dreamwidth Studios