pristalnaya: (руки)
Я сегодня проснулась от того, что за окном трещит сорока, громко и настойчиво!
Вспомнила один давний случай из детства.

У моей бабушке в особнячке, сколько себя помню, всегда жили несколько кошек и парочка собак. И вот однажды наша кошка Муся отловила сорочонка, птенца. То ли из гнезда выпал, то ли сама достала. И пока она несла его через двор, над ней кружили сороки. Буквально с каждой секундой их прибывало, они кричали и кидались на кошку. Под конец их была уже хорошая стая, штук 20 птиц, наверное (откуда только взялись?). Птенца отбили, конечно. Но унести его или помочь не могли. Птенец погиб.

Тем же вечером мы с бабушкой выскочили из дома на дикий кошачий крик. Наша Муся вышла на вечерний моцион и попала буквально под арт-обстрел! Стая сорок караулила её весь день, и как только кошка появилась, кинулись клевать её всей толпой. Еле спаслась, бедолага.
Так вот, сороки выжидали её потом ещё с неделю. Они сидели везде: на деревьях, на крыше сарая, на бельевых верёвках. Муся, не будь дура, всю неделю просидела в доме. Нам и самим жутковато было. Как только открывалась дверь веранды, сороки начинали орать и хлопать крыльями.

Потом потихоньку как-то рассосалось всё. Но Муся после этого каждый раз сидела подолгу на пороге, прежде, чем сделать шаг во двор.
Каждый раз вспоминаю эту историю, когда сорока трещит за окном.
pristalnaya: (Default)
Оконные стёкла толстые, надёжные. На балконном козырьке, нахохлив блестящий загривок, поздняя ворона надрывно выкрикивает претензии миру. Отсюда не слышно ни её, ни катящихся вдоль подъезда легковушек. Окна выходят на проезжую часть, и время от времени весь дом тихонько вздрагивает от проходящего мимо трамвая. Но к этому быстро привыкаешь.
Стены же, напротив, тонкие, словно пергамент. И за одной из них ворочается сиплый старик и вздыхает, и бормочет, и кашляет. Совсем чужой, незнакомый старик. Его комната - в соседнем подъезде, хотя квартиры разделяет только эта тонкая (страшно даже прислониться) перегородка с «весёленькими» обоями.
- Ба, можно я сегодня посплю с тобой? – спрашиваю тихо, прислонившись к дверному косяку.
- Не выдумывай, ты уже большая! – бабушка обнимает, целует в макушку и ведёт в комнату. – Спи, давай, чучелко моё!
- Ба, а тут толстые стены?
Бабушка смеётся.
- А ты решила спрятать в них клад?
- Ну ба!..
- Да обычные стены, как во всех новостройках. Спи.
Полоска света под дверью делается тоньше, ещё тоньше, и гаснет совсем.
Старик в соседней квартире скрипит продавленной кроватью и шарит рукой вдоль стены, и кажется, что вот-вот протрёт, разорвёт эту хлипкую преграду. И поэтому лучше отодвинуться на самый краешек кровати, отделить себя одеялом, баррикадой из книг и плюшевой собаки, а ещё каким-то выдуманным заклинанием на тарабарском языке.

Мы живём в этой квартире временно. Мы, вообще, приехали из другого города. Тут у бабушки двоюродная тётя (мне не очень понятно кто она мне - двоюродная прабабушка?). Она попала в больницу и, получается, что кроме нас у неё никого нет.
Уже две недели бабушка готовит супчики и отжимает через марлю морковный сок. А я листаю книги, которых тут целые огромные шкафы, или болтаюсь по пустому двору. Пропащий август…
Мне всё время хочется домой. Но по всему выходит, что дом теперь здесь. На какое-то время.
Старик за стеной умирает уже почти неделю. Бабушка перезнакомилась тут со всеми соседями, и уже всё про всех знает. Про старика говорят уважительно и печально качают головами, мол, вот ведь как бывает. Вчера опять приезжала неотложка.

…Каждый вечер прислушиваться к звукам по соседству, холодеть спиной и представлять себе всякое. И думать – скорей бы он умер. И пугаться своих мыслей, и стыдиться, но думать всё равно. И от тревожного напряжения и неудобной позы мучительно долго вплывать в сон. А там уже нестись на красно-белом велосипеде по узким брусчатым улицам, щурясь от солнца, мастерски вписываясь в повороты, с удивлением и восторгом узнавая совершенно незнакомые места. И на всём ходу влететь в новое утро, скатившись с кровати вместе с одеялом, прямо в нём, на ворсистый коврик, в тот самый момент, когда бабушка открывает дверь, чтобы разбудить к завтраку.
И даже не представлять себе, что вот этот самый момент можно будет вспоминать потом и через десять лет, и через двадцать… Бабушкин силуэт в дверном проёме, балконный козырёк чужой квартиры, запах ванильных оладий из кухни и свой двенадцатый август… пропащий, неповторимый, и от этого прекрасный.
pristalnaya: (Default)
* * *

В детстве казалось, что внимание к тебе взрослых носит какой-то формальный характер. Обеспечение твоей безопасности и насущных потребностей.
Конечно, баловали, в меру сил, подарки дарили, гуляли… но в собственно детской жизни никак не участвовали. Разве что косвенно, на периферии, чуть отстранённо и свысока. На уровне контроля.
Поэтому ощущение одиночества не проходило.
И со своими страхами и проблемами всё равно разбирался сам.
Так, словно твоя жизнь, до поры до времени, была какой-то игрушечной, не требующей особого пристального внимания.

* * *

Линор Горалик хорошо сказала об этом:
Сейчас мне видится, что детство любого человека – это период, когда он обладает одновременно счастливым и несчастным свойством: быстро переходить от одной сильной эмоции к другой, при этом переживая каждую эмоцию чрезвычайно остро.
Но в то же время детство – это ещё и время, когда окружающий, взрослый мир видит тебя вполглаза и слышит вполуха, будучи вполне уверенным, что происходящее с тобой – это так, моментальная глупость, поболит и пройдет.
Любовь, гнев, страх, горе, счастье, отчаяние ребенка очень часто воспринимаются нами, взрослыми людьми, как нечто второстепенное по сравнению с их собственными переживаниями.
Это кажется мне довольно ужасной историей.
pristalnaya: (Default)
Девочку звали Вероника. Ей было 8 лет. Её папа был дрессировщиком в цирке. И дома у них жил самый настоящий леопард. Ну, в смысле, маленький (котёнок леопарда). И Вероника даже гуляла с ним во дворе.

Это то, что всплывает у меня в памяти всякий раз, когда я слышу имя Вероника.
С той девочкой мы лежали вместе в больнице, в одной палате. Мне было шесть. И я верила во всю эту чухню. И чем больше я верила, тем большими чудесами обрастали рассказы Вероники.
Вообще, её привезли с аппендицитом из села Сосновка Червоноградского района Львовской области. У меня даже адрес её оставался долгое время в блокноте.
Откуда там цирк? Откуда там леопарды?

Ну это-то ладно. В восемь-то лет…
А вот в шестом классе к нам пришла новая девочка Настя, которая всем рассказывала, что её родители живут в поместье на испанском острове. Что это очень известная испанская семья актёров. И что по контракту им нельзя было иметь детей. Поэтому её временно воспитывают некие Ивановы (допустим), и даже пришлось взять Насте их фамилию для конспирации.

Мой дружочек детства Юрка (из Норильска) приезжал к бабушке во Львов на лето. Там мы дружили несколько лет кряду.
Так вот, у него в этом Норильске и настоящий пистолет дома был, и особенная овчарка (такая же, как собака Баскервилей, только ручная), и телескоп. А сам Юрка, в свои семь лет, умел водить камаз, милицейскую машину и даже вертолёт (один раз спас целую экспедицию – там никто не умел, а тут как раз Юрка!), а уж велосипедов у него было целых пять!

Я вот стала вспоминать, чем таким я хвасталась в детстве?..
Однажды в компании старших девочек (а на нашей улице все девочки почему-то были меня старше), я сказала, что у меня есть настоящая волшебная палочка!
Девочкам было лет по 9-10, а мне, наверное, 6-7. И они, естественно, только посмеялись. И более того – затребовали палочку предъявить. И я сказала, что это палочка специальная, и лежит в секретном месте, и только для тех, кому уже исполнилось 16 лет. А если кто-то раньше до неё дотронется, то сразу превратится в старуху.

Они мне, конечно, не поверили... А я поверила! Я так себе поверила, что эта воображаемая палочка ещё не раз грела мне душу в минуты невыносимой детской тоски и печали. И я даже составляла список желаний, которые исполню в ту же секунду, как станет можно этой палочкой пользоваться.
А в шестнадцать лет я даже не вспомнила ни о чём таком. И ни одно из детских желаний не казалось мне таким уж привлекательным.
Это как мечтать, что вот вырасту и куплю себе целый грузовик конфет, пряников и мороженого.
Вырастаешь и думаешь: «Ну, и на кой мне этот грузовик?»

Photobucket
pristalnaya: (Default)
Девочку звали Вероника. Ей было 8 лет. Её папа был дрессировщиком в цирке. И дома у них жил самый настоящий леопард. Ну, в смысле, маленький (котёнок леопарда). И Вероника даже гуляла с ним во дворе.

Это то, что всплывает у меня в памяти всякий раз, когда я слышу имя Вероника.
С той девочкой мы лежали вместе в больнице, в одной палате. Мне было шесть. И я верила во всю эту чухню. И чем больше я верила, тем большими чудесами обрастали рассказы Вероники.
Вообще, её привезли с аппендицитом из села Сосновка Червоноградского района Львовской области. У меня даже адрес её оставался долгое время в блокноте.
Откуда там цирк? Откуда там леопарды?

Ну это-то ладно. В восемь-то лет…
А вот в шестом классе к нам пришла новая девочка Настя, которая всем рассказывала, что её родители живут в поместье на испанском острове. Что это очень известная испанская семья актёров. И что по контракту им нельзя было иметь детей. Поэтому её временно воспитывают некие Ивановы (допустим), и даже пришлось взять Насте их фамилию для конспирации.

Мой дружочек детства Юрка (из Норильска) приезжал к бабушке во Львов на лето. Там мы дружили несколько лет кряду.
Так вот, у него в этом Норильске и настоящий пистолет дома был, и особенная овчарка (такая же, как собака Баскервилей, только ручная), и телескоп. А сам Юрка, в свои семь лет, умел водить камаз, милицейскую машину и даже вертолёт (один раз спас целую экспедицию – там никто не умел, а тут как раз Юрка!), а уж велосипедов у него было целых пять!

Я вот стала вспоминать, чем таким я хвасталась в детстве?..
Однажды в компании старших девочек (а на нашей улице все девочки почему-то были меня старше), я сказала, что у меня есть настоящая волшебная палочка!
Девочкам было лет по 9-10, а мне, наверное, 6-7. И они, естественно, только посмеялись. И более того – затребовали палочку предъявить. И я сказала, что это палочка специальная, и лежит в секретном месте, и только для тех, кому уже исполнилось 16 лет. А если кто-то раньше до неё дотронется, то сразу превратится в старуху.

Они мне, конечно, не поверили... А я поверила! Я так себе поверила, что эта воображаемая палочка ещё не раз грела мне душу в минуты невыносимой детской тоски и печали. И я даже составляла список желаний, которые исполню в ту же секунду, как станет можно этой палочкой пользоваться.
А в шестнадцать лет я даже не вспомнила ни о чём таком. И ни одно из детских желаний не казалось мне таким уж привлекательным.
Это как мечтать, что вот вырасту и куплю себе целый грузовик конфет, пряников и мороженого.
Вырастаешь и думаешь: «Ну, и на кой мне этот грузовик?»

Photobucket
pristalnaya: (Default)
Когда мне было неполных пять лет, я разучилась ходить.
После двух месяцев комы я разучилась ходить и разговаривать.
А до того мама ночами сидела на стуле в больничном коридоре, в реанимацию её не пускали, а лишь разрешали иногда заглянуть через щёлку в двери.
А бабушка непрестанно молилась и заказывала службы «во здравие» в большом польском костёле, и жгла жёлтые свечечки.
А я лежала худым бледным овощем, маленькой восковой фигуркой, в огромной кислородной барокамере, и консилиум профессоров путём открытого голосования решал, стоит ли резать или уже нет смысла.
И резать не стали.
А тот, кто раздаёт смыслы… как он углядел меня, такую маленькую и ни о чём уже не просящую, сквозь узкое окошко палаты на седьмом этаже, сквозь все эти проводки, капельницы, катетеры?..

Так вот, я разучилась ходить и разговаривать.
Я прекрасно помню, как меня первый раз поставили рядом с больничной кроватью, я держалась за деревянную спинку одной рукой и за стенку другой, и не знала, что дальше делать. И садилась на пол и плакала, а меня всё поднимали и ставили, и ставили…
А потом, ещё через месяц, меня привезли домой.
И ещё не сошёл весь снег, и был почему-то зелёного цвета. Всё вокруг казалось ядовито-зелёного цвета, и от этого очень болели глаза.
И народу собралось половина улицы - всплёскивать руками, головами качать, смотреть на меня, неловко переставляющую худые ножки в больших войлочных сапогах.

И я помню Володьку, соседского пацана Володьку, с большими карими глазами и дыркой вместо передних зубов. У него мама была медсестрой в районной поликлинике.
Он подскочил ко мне и сказал:
- А моя мама будет теперь к вам ходить уколы делать!
И я хотела что-то ответить, но никак не могла вспомнить никаких правильных слов, и сразу смертельно устала от этого короткого напряжения. И меня вдруг стошнило прямо здесь же, на этот зелёный снег, на войлочные сапоги…
И бабушка подхватила меня на руки и унесла в дом.
Она несла меня через коридор, через гостиную, не разуваясь, в мою комнату…
А я смотрела в потолок, и он казался мне каким-то низким, и всё было каким-то узким, тесным, маленьким. Наш огромный, просторный дом вдруг сделался игрушечным и картонным, так, словно я давно отсюда уехала, а теперь выросла и вернулась лет через двадцать.
И больше никогда он уже не был прежним. И я никогда уже прежней не была.


__________________________
(фото - feebrile)
pristalnaya: (Default)
Когда мне было неполных пять лет, я разучилась ходить.
После двух месяцев комы я разучилась ходить и разговаривать.
А до того мама ночами сидела на стуле в больничном коридоре, в реанимацию её не пускали, а лишь разрешали иногда заглянуть через щёлку в двери.
А бабушка непрестанно молилась и заказывала службы «во здравие» в большом польском костёле, и жгла жёлтые свечечки.
А я лежала худым бледным овощем, маленькой восковой фигуркой, в огромной кислородной барокамере, и консилиум профессоров путём открытого голосования решал, стоит ли резать или уже нет смысла.
И резать не стали.
А тот, кто раздаёт смыслы… как он углядел меня, такую маленькую и ни о чём уже не просящую, сквозь узкое окошко палаты на седьмом этаже, сквозь все эти проводки, капельницы, катетеры?..

Так вот, я разучилась ходить и разговаривать.
Я прекрасно помню, как меня первый раз поставили рядом с больничной кроватью, я держалась за деревянную спинку одной рукой и за стенку другой, и не знала, что дальше делать. И садилась на пол и плакала, а меня всё поднимали и ставили, и ставили…
А потом, ещё через месяц, меня привезли домой.
И ещё не сошёл весь снег, и был почему-то зелёного цвета. Всё вокруг казалось ядовито-зелёного цвета, и от этого очень болели глаза.
И народу собралось половина улицы - всплёскивать руками, головами качать, смотреть на меня, неловко переставляющую худые ножки в больших войлочных сапогах.

И я помню Володьку, соседского пацана Володьку, с большими карими глазами и дыркой вместо передних зубов. У него мама была медсестрой в районной поликлинике.
Он подскочил ко мне и сказал:
- А моя мама будет теперь к вам ходить уколы делать!
И я хотела что-то ответить, но никак не могла вспомнить никаких правильных слов, и сразу смертельно устала от этого короткого напряжения. И меня вдруг стошнило прямо здесь же, на этот зелёный снег, на войлочные сапоги…
И бабушка подхватила меня на руки и унесла в дом.
Она несла меня через коридор, через гостиную, не разуваясь, в мою комнату…
А я смотрела в потолок, и он казался мне каким-то низким, и всё было каким-то узким, тесным, маленьким. Наш огромный, просторный дом вдруг сделался игрушечным и картонным, так, словно я давно отсюда уехала, а теперь выросла и вернулась лет через двадцать.
И больше никогда он уже не был прежним. И я никогда уже прежней не была.


__________________________
(фото - feebrile)
pristalnaya: (Default)
А однажды мы держали свинью!
Это была бабушкина инициатива. Дед так сразу и сказал:
- Эта свинья сожрёт нас с потрохами!
Он имел в виду, что свинья будет нас объедать, и что все только и будут пахать, чтобы это рыло прокормить.
Отчасти он был прав. Бабушка моя, царствие небесное, прикипала душой к любой живности, от мошки до птеродактиля, на раз! Я уже говорила как-то про бочку с карпами. Ну, с теми карпами, которых мы с бабушкой купили с машины "живая рыба" у гастронома.
Их было три, помню, как сейчас. Двое подохли и были съедены. А живого бить бабушка сама не решилась, а деду не позволила.
- Он так на меня смотрит, - всплескивала руками бабушка, - как собака!
Собак у нас на тот момент было две - рыжая Боба и курчавый Шарик, которого сбила потом машина, но это другая история.
Так вот, смотрели они совсем иначе. Но с бабушкой не поспоришь. Она запустила рыбину в большую бочку с дождевой водой и накрошила туда хлеба.

- Теперь ещё карпа кормить! - злился дед. - Лучше бы я этот рубль пропил!
- Я те пропью! - кричала на него бабушка и ласково улыбалась, заглядывая в бочку. - Не бойся, маленький, мы тебя этому извергу не отдадим. Карпушенька наш…
Карпушенька прожил у нас в бочке три с половиной месяца! До начала октября. И вымахал в дородного детину килограмма на три. Два раза дед по пьяни вылавливал его из бочки и орал:
- Ааа, сука! Что смотришь? Всю жизнь мою загубил!
Но бабушка поспевала ко времени, спасала Карпушеньку и укладывала деда спать.
К октябрю стало холодать. Бабушка просыпалась затемно и бежала во двор смотреть, не примёрзла ли вода в бочке. В конце концов решено было рыбу выпустить в озеро (а вдруг у Карпушеньки семья осталась). Помню, как мы шли с бабушкой через весь район с белым трёхлитровым бидончиком для молока, из которого торчала толстая жопа Карпуши и недовольно мотыляла хвостом.
Потом было трогательное прощание с поцелуями и заверениями в долгой памяти и вечной любви.
Помню, что ещё несколько месяцев мы все по привычке заглядывали в бочку, проходя мимо. А дед говорил:
- Да не убивайся ты, весной нового купим!
На что бабушка бросала на него полный тоски и презрения взгляд и говорила:
- Что ты понимаешь? Нового!.. Он мне был как родной. У него были такие глаза…

Но я отвлеклась.
Поросёнок был молодой и задорный, и сразу было решено, что он будет жить в доме.
- Я ему вот тут постелю, - показывала место бабушка, - а там поглядим.
Но в этот раз дед как-то всерьёз заартачился, они долго ругались, призывали соседей и родственников в свидетели. В конце концов, дед взял верх, и свинтус переехал в сарай. На том условии, что дед сделает ему там "красиво"!
Свинья была девочка, и её назвали Паранька.
Девка росла на удивление ласковая и умная. Бабушка её баловала. Помимо обязательных приёмов пищи, Паранька регулярно получала то кусочек торта, то свеженький пирожок, то ещё какую плюшку прямо со стола - "ребёнку".
Дед подтрунивал над бабушкой и высмеивал её перед соседями, за что она называла его бесчувственным сухарём и говорила, что вот так и ему потом стакан воды никто не подаст.
Рассчитывать на стакан воды от Параньки было так же смешно, как ждать любви от Карпушеньки. Но психотерапевтом она оказалась отличным.

Сарай был разделён на две части деревянной низкой загородкой. В одной части жила свинья, а в другой хранился всякий хлам - ненужная мебель, пустые банки под закатку, пачки газет и журналов, санки, инструменты… К самой загородке был придвинут старый диванчик.
По утрам, пока все ещё спали, бабушка приходила в сарай, усаживалась на диванчик и подолгу разговаривала с Паранькой. Та тёрлась о загородку, пыхтела и подставляла бока, чтобы её почесали.
Дед приходил к Параньке по вечерам. Включал в сарае свет, курил, жаловался на жизнь, похлопывал свинью по спине. А та понимающе вздыхала и подставляла бока, чтобы её почесали.
Бабушка ревновала страшно! Она пилила деда за то, что он палит электричество без нужды, за то, что он курит, а животному вредно, за то, что нечего теперь подлизываться, сам её не хотел сперва, а сам теперь ходит!
- Может, мне раньше и поговорить было не с кем, - отвечал дед. - А теперь я могу прийти, спокойно с человеком рюмочку хлопнуть!
- Я те хлопну! - ругалась бабушка. - Ишь, чего придумал! Не дай бог увижу - убью! Рюмку, говорит, хлопну, зараза!..

Паранька выросла огромной! Все соседи приходили посмотреть и поохать. Она лежала посреди сарая, возвышаясь над загородкой, придавленная собственным весом и тяжело дышала. Она больше не могла ходить.
И все говорили:
- Пора резать, пора резать… Вот это мяса будет!
Все говорили:
- Повезло вам, такая туша! Пора резать…
Рождество было не за горами. Во второй части сарая дед уже сделал уборку. Бабушка уже намыла до блеска всю квартиру. Я уже написала десять писем Деду Морозу. Снег выпал и уже не таял.
По утрам бабушка возвращалась из сарая заплаканная. И говорила деду:
- Она так на меня смотрит! Как собака…
Дед брал папиросы и шёл во двор курить.

А потом мы с бабушкой пошли выбирать ёлку, а когда вернулись, Параньки не было.
Дед продал её в деревню и долго убеждал бабушку, что ей там хорошо, что она немножко оправится и будет жить-поживать, что там природа и воздух, и всё такое. Бабушка месила тесто на пироги и кивала головой, как будто во всё верила.
А весной немножко доложили денег и купили деду красивенький голубой "Запорожец"!
Дед ездил на нём до самой смерти.
"Запарожец" звали Паранькой.
И если бы у него были глаза, он бы точно смотрел на бабушку, как собака. Потому что бабушка любила его, как родного. Как любила всё, что приживалось в её доме - от мошки до птеродактиля, от карпа до "Запорожца"…
pristalnaya: (Default)
А однажды мы держали свинью!
Это была бабушкина инициатива. Дед так сразу и сказал:
- Эта свинья сожрёт нас с потрохами!
Он имел в виду, что свинья будет нас объедать, и что все только и будут пахать, чтобы это рыло прокормить.
Отчасти он был прав. Бабушка моя, царствие небесное, прикипала душой к любой живности, от мошки до птеродактиля, на раз! Я уже говорила как-то про бочку с карпами. Ну, с теми карпами, которых мы с бабушкой купили с машины "живая рыба" у гастронома.
Их было три, помню, как сейчас. Двое подохли и были съедены. А живого бить бабушка сама не решилась, а деду не позволила.
- Он так на меня смотрит, - всплескивала руками бабушка, - как собака!
Собак у нас на тот момент было две - рыжая Боба и курчавый Шарик, которого сбила потом машина, но это другая история.
Так вот, смотрели они совсем иначе. Но с бабушкой не поспоришь. Она запустила рыбину в большую бочку с дождевой водой и накрошила туда хлеба.

- Теперь ещё карпа кормить! - злился дед. - Лучше бы я этот рубль пропил!
- Я те пропью! - кричала на него бабушка и ласково улыбалась, заглядывая в бочку. - Не бойся, маленький, мы тебя этому извергу не отдадим. Карпушенька наш…
Карпушенька прожил у нас в бочке три с половиной месяца! До начала октября. И вымахал в дородного детину килограмма на три. Два раза дед по пьяни вылавливал его из бочки и орал:
- Ааа, сука! Что смотришь? Всю жизнь мою загубил!
Но бабушка поспевала ко времени, спасала Карпушеньку и укладывала деда спать.
К октябрю стало холодать. Бабушка просыпалась затемно и бежала во двор смотреть, не примёрзла ли вода в бочке. В конце концов решено было рыбу выпустить в озеро (а вдруг у Карпушеньки семья осталась). Помню, как мы шли с бабушкой через весь район с белым трёхлитровым бидончиком для молока, из которого торчала толстая жопа Карпуши и недовольно мотыляла хвостом.
Потом было трогательное прощание с поцелуями и заверениями в долгой памяти и вечной любви.
Помню, что ещё несколько месяцев мы все по привычке заглядывали в бочку, проходя мимо. А дед говорил:
- Да не убивайся ты, весной нового купим!
На что бабушка бросала на него полный тоски и презрения взгляд и говорила:
- Что ты понимаешь? Нового!.. Он мне был как родной. У него были такие глаза…

Но я отвлеклась.
Поросёнок был молодой и задорный, и сразу было решено, что он будет жить в доме.
- Я ему вот тут постелю, - показывала место бабушка, - а там поглядим.
Но в этот раз дед как-то всерьёз заартачился, они долго ругались, призывали соседей и родственников в свидетели. В конце концов, дед взял верх, и свинтус переехал в сарай. На том условии, что дед сделает ему там "красиво"!
Свинья была девочка, и её назвали Паранька.
Девка росла на удивление ласковая и умная. Бабушка её баловала. Помимо обязательных приёмов пищи, Паранька регулярно получала то кусочек торта, то свеженький пирожок, то ещё какую плюшку прямо со стола - "ребёнку".
Дед подтрунивал над бабушкой и высмеивал её перед соседями, за что она называла его бесчувственным сухарём и говорила, что вот так и ему потом стакан воды никто не подаст.
Рассчитывать на стакан воды от Параньки было так же смешно, как ждать любви от Карпушеньки. Но психотерапевтом она оказалась отличным.

Сарай был разделён на две части деревянной низкой загородкой. В одной части жила свинья, а в другой хранился всякий хлам - ненужная мебель, пустые банки под закатку, пачки газет и журналов, санки, инструменты… К самой загородке был придвинут старый диванчик.
По утрам, пока все ещё спали, бабушка приходила в сарай, усаживалась на диванчик и подолгу разговаривала с Паранькой. Та тёрлась о загородку, пыхтела и подставляла бока, чтобы её почесали.
Дед приходил к Параньке по вечерам. Включал в сарае свет, курил, жаловался на жизнь, похлопывал свинью по спине. А та понимающе вздыхала и подставляла бока, чтобы её почесали.
Бабушка ревновала страшно! Она пилила деда за то, что он палит электричество без нужды, за то, что он курит, а животному вредно, за то, что нечего теперь подлизываться, сам её не хотел сперва, а сам теперь ходит!
- Может, мне раньше и поговорить было не с кем, - отвечал дед. - А теперь я могу прийти, спокойно с человеком рюмочку хлопнуть!
- Я те хлопну! - ругалась бабушка. - Ишь, чего придумал! Не дай бог увижу - убью! Рюмку, говорит, хлопну, зараза!..

Паранька выросла огромной! Все соседи приходили посмотреть и поохать. Она лежала посреди сарая, возвышаясь над загородкой, придавленная собственным весом и тяжело дышала. Она больше не могла ходить.
И все говорили:
- Пора резать, пора резать… Вот это мяса будет!
Все говорили:
- Повезло вам, такая туша! Пора резать…
Рождество было не за горами. Во второй части сарая дед уже сделал уборку. Бабушка уже намыла до блеска всю квартиру. Я уже написала десять писем Деду Морозу. Снег выпал и уже не таял.
По утрам бабушка возвращалась из сарая заплаканная. И говорила деду:
- Она так на меня смотрит! Как собака…
Дед брал папиросы и шёл во двор курить.

А потом мы с бабушкой пошли выбирать ёлку, а когда вернулись, Параньки не было.
Дед продал её в деревню и долго убеждал бабушку, что ей там хорошо, что она немножко оправится и будет жить-поживать, что там природа и воздух, и всё такое. Бабушка месила тесто на пироги и кивала головой, как будто во всё верила.
А весной немножко доложили денег и купили деду красивенький голубой "Запорожец"!
Дед ездил на нём до самой смерти.
"Запарожец" звали Паранькой.
И если бы у него были глаза, он бы точно смотрел на бабушку, как собака. Потому что бабушка любила его, как родного. Как любила всё, что приживалось в её доме - от мошки до птеродактиля, от карпа до "Запорожца"…
pristalnaya: (Default)
Бабушка ложится засветло и засыпает под телевизор. Не страшно спать, пока на улице не стемнело. Пока не стемнело, с тобой ничего не случится. Боженька бодрствует – не допустит.
Бабушка просыпается среди ночи и больше не ложится. Умереть во сне страшно.
А пока суетишься на кухне, месишь тесто, протираешь пол, или сидишь себе в очках - гречку перебираешь - что тебе станется?
А нам бы лечь попозже да поспать подольше. У нас другое время, у нас смерти нет.
Бабушка запивает холодным чаем таблетку и минутку сидит тихонько, прислушиваясь.
- От чего таблетка, бабушка?
- А от всего, деточка.
- А как называется?
- Да кто ж его знает.
- Помогает, бабушка?
- Помогает, как не помочь!
Время бежит быстро, время расставляет метки и стирает ненужное.
Летом бабушка начинает готовиться к Рождеству, зимой уже думает о предстоящей Пасхе. Теперь в жизни только два чуда и есть – «Родился» и «Воскрес»!
Родился и воскрес, родился и воскрес… И нет места для смерти.
Поить внуков молоком с мёдом, сушить мокрые варежки, пришивать пуговицы на пальтишках.
Ещё ничего не знать, но уже обо всём догадываться.
Смотреть на медленный снег за окном… пока под языком тает таблетка.

Photobucket
pristalnaya: (Default)
Бабушка ложится засветло и засыпает под телевизор. Не страшно спать, пока на улице не стемнело. Пока не стемнело, с тобой ничего не случится. Боженька бодрствует – не допустит.
Бабушка просыпается среди ночи и больше не ложится. Умереть во сне страшно.
А пока суетишься на кухне, месишь тесто, протираешь пол, или сидишь себе в очках - гречку перебираешь - что тебе станется?
А нам бы лечь попозже да поспать подольше. У нас другое время, у нас смерти нет.
Бабушка запивает холодным чаем таблетку и минутку сидит тихонько, прислушиваясь.
- От чего таблетка, бабушка?
- А от всего, деточка.
- А как называется?
- Да кто ж его знает.
- Помогает, бабушка?
- Помогает, как не помочь!
Время бежит быстро, время расставляет метки и стирает ненужное.
Летом бабушка начинает готовиться к Рождеству, зимой уже думает о предстоящей Пасхе. Теперь в жизни только два чуда и есть – «Родился» и «Воскрес»!
Родился и воскрес, родился и воскрес… И нет места для смерти.
Поить внуков молоком с мёдом, сушить мокрые варежки, пришивать пуговицы на пальтишках.
Ещё ничего не знать, но уже обо всём догадываться.
Смотреть на медленный снег за окном… пока под языком тает таблетка.

Photobucket
pristalnaya: (зайцы Франки цв.)
Руперт, здравствуй, Руперт! В твоём пузе три стилета, и стекляшка вместо глаза, а ты по-прежнему глядишь из чердачного окошка на дорогу.
А у нас зима - свежая, непуганая… всё, как обычно, а ты думал!
Как тебе живётся, Руперт? В округе ни одной маленькой девочки, ни одной тёплой ладошки, чтобы расслабить твой фабричный мех.
(Знала бы бабушка, кого дарила мне к Рождеству!)
«Мишка косолапый по лесу идёт, шишки собирает…»
Мишка-мишка… Фреди Крюгер моих снов. Плюшевый кошмар зимних ночей.
Я сбежала. Я сделала тебя, Руперт! Ты постарел и уже не можешь превратиться во что угодно.
Ты пережил два пожара, но ни один волос не поседел на твоей голове.
О, вас делали на века. Вы все неплохие ребята, если разобраться.
Когда ты попадёшь в свой плюшевый рай, покажи им там чертей, Руперт! Не зря ты так долго на мне тренировался!
Недавно моя дочь призналась, что в раннем детстве её мучил один и тот же кошмарный сон.
- Почему же ты не рассказала мне, милая?
- Я боялась, что ты будешь надо мной смеяться.
Смеяться!.. Видишь, что ты сделал со мной, Руперт!
Но сейчас ты глядишь из окна своим грустным стеклянным глазом.
И я уже знаю, что внутри тебя. Белый мягкий синтепон - словно сахарная вата, словно невесомые облака, словно первый снег на детских качелях под моим окном…
pristalnaya: (зайцы Франки цв.)
Под окном – детская горка, качели и песочница. Какой-то ребёнок радостно кричит: «Мама, смотри, смотри!»
И я вдруг вспоминаю эпизод очень раннего детства.
Когда-то давно в университетском парке была небольшая детская площадка (потом её снесли вместе со старым кинотеатром). Там были аттракционы для самых маленьких. А точнее, несколько педальных машинок, паровозик, который ездил по кругу, и небольшая цепочная карусель.
И вот я вспомнила (клянусь вам!), как я самый первый раз в жизни каталась на цепочной карусели!

Наверное, я была очень маленькая, ну, года полтора-два, пожалуй. Потому что на мне ещё было жёлтое пончо, которое, по маминым словам, мне купили на первый день рождения.
И ещё на мне была кусачая красно-белая шапка с большим помпоном, которая сползала на глаза, а от завязок сильно чесалась шея.
Я помню это не как картинку. Ну, знаете, часто воспоминания всплывают в голове, как видеоролик, и ты как будто смотришь на всё со стороны, и на себя в том числе.
Нет, я вижу всё как бы изнутри, из своего маленького двухлетнего сознания.

Мама посадила меня в креселко, пристегнула цепочкой и положила мои руки на подлокотники, крепко сжав мои кулачки вокруг железного поручня.
Помню, что держалась я очень крепко.
Мотом мама отошла за маленький заборчик, где стояли все другие родители. Она была с какой-то женщиной (подругой?), но я не помню лица.
Мама улыбалась, махала мне рукой, что-то говорила.
И тут карусель тронулась.

Это очень странное состояние сознания, когда ты перестаёшь владеть своим телом. Со мной случился паралич. Или столбняк. Или не знаю, как это ещё называется.
Я помню, что все рёбра у меня окаменели, и приходилось дышать часто и маленькими порциями, потому что грудная клетка не двигалась и не расширялась.
И отчётливо помню, что я не могла повернуть головы.
Каждый раз, когда креселко проезжало мимо заборчика, мама звала меня, но я могла только скосить глаза, не более. Словно в шею был вбит стальной штифт.
Я видела, как смеялась сидящая впереди девочка, она вертела головой и махала своей маме рукой, и кричала что-то (не помню), наверное: «Мама, смотри, смотри!»
А я не могла даже улыбнуться. Я могла только тихонько дышать, моргать глазами и сжимать железный поручень.

Мне не было страшно, я точно помню. Это был не страх.
Это входил в меня новый опыт.
Мне думается, что это какие-то такие моменты, которые требуют предельной внимательности и сосредоточенности.
Когда говорят, что дети впитывают всё, как губка – это чистая правда.
Вот буквально вчера. Я вижу, как молодая мама вынимает из сидячей коляски годовалого бутуза в дутом красном комбинезоне. Вся площадка усыпана желудями (тут дубовая роща).
Мама ставит малыша на ноги и отпускает.

Он так и стоит с разведёнными в стороны руками и смотрит под ноги. Восхищённый, поражённый и немножко растерянный. Жёлуди везде вокруг него, и под ногами, прямо под ботиночками.
Он смотрит и смотрит на них, как завороженный.
А потом вдруг спохватывается, хочет переступить с ноги на ногу, чтобы не растоптать, чтобы не стоять на желудях, как будто они драгоценные какие или просто живые (кто их знает). Но тело не слушается, ноги не двигаются.
Он набирает побольше воздуха в грудь и садится на попу, такой же растерянный, с разведёнными в стороны руками.

Photobucket

Я не знаю, может, с нами так мало вещей теперь происходит в первый раз, что мы утратили это детское ощущение?
Мы можем всё ассоциировать, сравнивать и классифицировать. Мы зачем-то делаем вид, что, мол, удивить нас чем-то трудно. Что мы умудрённые опытом, что всякого повидали. Мы такие взрослые, что аж противно.

Может, просто уже настало время, когда есть вещи, что случаются с нами в последний раз!
Но разве это не требует ещё большего внимания и сосредоточенности?
Я не могу вспомнить, когда я в последний раз собирала жёлуди, распихивая их по карманам. Да и было ли такое, вообще…
Поэтому я надеваю пальто и выхожу на детскую площадку.
«Мама, смотри, смотри!»
pristalnaya: (зайцы Франки цв.)
В доме моей бабушки, где я провела всё детство и отрочество, не было библиотеки.
Бабушка была малограмотной полячкой с четырьмя классами образования. Из книг она признавала только молитвенники.
Всё, что я читала, я брала в школьной библиотеке или просила у подруг и соседей.
Когда в книжном магазине появилась первая денежная лотерея по 25 копеек, это казалось каким-то волшебством.
Я была очень удачлива. Экономя на школьных обедах, я каждый раз выигрывала то по 50 копеек, а то и по рублю. Несколько раз случалось выиграть целых три рубля, и однажды – все пять! К несчастью, эта удачливость со временем сошла на нет…

Смысл лотереи был в том, что отоварить выигранные деньги можно было только тут же, в магазине.
Конечно, я покупала книжки. Всегда! Конечно же, бабушка всегда меня ругала.
Она говорила, что можно было купить открыток к Новому году – всё равно придётся покупать и рассылать родственникам. Говорила, что можно было купить простых карандашей - раз мои так часто теряются. И лучше было бы купить тетрадок в клеточку – раз уж они исписываются каждую четверть.

Большую часть тех купленных книг я потом дарила одноклассникам на дни рождений. Тогда это считалось хорошим подарком. Мне не выдавалось денег на чужие праздники. Поэтому я не могла купить торт или коробку конфет, подставку под карандаши или какой-то сувенир, ничего такого не могла. Зато у меня всегда была книжка и открытка.

Но я прекрасно помню, что у нас в доме было несколько старых книг, ещё дореволюционных. И поскольку Львов тогда был территорией Польши, книги были на польском. Большого формата, в твёрдых обложках, с шершавыми желтоватыми страницами.
Одну книгу я помню очень хорошо.
Она почти вся состояла из иллюстраций. В отличие от страниц с текстом, картинки были сделаны на блестящих глянцевых листах и в цвете.
Это была страшная книга.
Справочник гинекологических патологий.

Эту книгу я обнаружила на антресолях, куда полезла, не помню уже по какому поводу, ещё будучи пятилеткой. Помню только, как сидела над ней, замирай от ужаса и любопытства, как сводило судорогой живот, как тяжело было сглатывать слюну…
Даже не так. Помните Лилу из «Пятого элемента», когда она просматривала на экране историю человечества?.. Вот.

Не всё из нарисованного я могла понять и идентифицировать, но с шести лет я уже прекрасно знала всё самое страшное, что может со мной случиться.
Я потом не раз ещё тайком листала ту книгу, когда оставалась одна дома.
И я не могу себе объяснить, зачем я это делала.
Это почти, как отковыривать подсохшую корочку на ушибленной коленке. Не знаешь, почему, а прекратить не можешь.
И ещё - я теперь знала, что у меня там внутри. Хотя смириться с этим не могла. Потому что внутри – настоящий фильм ужасов, который я носила с собой. И избавить меня от него не мог уже никто.
А потом я выросла, да… не волнуйтесь.
pristalnaya: (Default)
Берёшь клей ПВА, намазываешь тонким слоем на ладошку, ждёшь чуть-чуть (или дуешь, чтобы быстрее), а потом аккуратно подковыриваешь пальчиком и снимаешь тонкую плёночку. А она похожа как будто на кожу - с прожилочками, со всеми трещинками… Непередаваемое удовольствие! (даже трудно сейчас объяснить и вспомнить, что же в этом было такого особенного?.. ерунда ведь, в сущности…)
Рассматриваешь плёночку сперва, а потом, конечно, выбрасываешь, предварительно скатав в тугой шарик. И по новой!..

Или губу, бывало, чуть прикусишь изнутри нечаянно, и потом всё время хочется прикусить ещё и ещё, пока там не станет припухлость, и вкус совсем другой, когда языком трогаешь…
Потом даже немножко больно, и мешает… а поздно уже.
И с заусенцем такая же ерунда.

Зуб когда молочный качается, его специально языком раскачиваешь всё больше и больше… пока уже можно подцепить острый краешек, отходящий от десны. Язык всё время туда лезет. И страшно немножко, а всё равно лезет. А взрослым не говоришь – вдруг начнут сразу смотреть, трогать… или, не дай бог, помочь захотят! Нет уж.

А в ванной вот, вообще, интересно. Лежишь себе так, ладошку под водой поставишь вертикально – и пальцы сразу короткие делаются. А потом горизонтально повернёшь – и ладошка такая сразу узенькая, и пальцы такие длинные.
А потом на пальцах ещё подушечки начинают морщиться от горячей воды ( это если долго в ванной болтаться). И смотришь сразу – а на ногах? И на ногах. Интересно!
А пузырьки от шампуня плавают по поверхности, и никак не получается так снизу ткнуть аккуратно, чтобы их не лопнуть. Сто раз пробуешь, а не получается.

А потом тебя заворачивают в большое махровое полотенце и несут в кровать, и одевают там пижаму, и укрывают одеялом по самую шею. А тебе тепло уже и так… и кожа распаренная, словно густая, что ли… и постель такая чистая-чистая, что как будто даже хрустящая. И ты лежишь весь в сладкой истоме, рассматриваешь узоры на ковре.
И сны начинают сниться ещё до того, как слипаются веки.
И ты падаешь в мягкое ватное облако и летишь, летишь…
Растёшь, значит...
pristalnaya: (Default)
Берёшь клей ПВА, намазываешь тонким слоем на ладошку, ждёшь чуть-чуть (или дуешь, чтобы быстрее), а потом аккуратно подковыриваешь пальчиком и снимаешь тонкую плёночку. А она похожа как будто на кожу - с прожилочками, со всеми трещинками… Непередаваемое удовольствие! (даже трудно сейчас объяснить и вспомнить, что же в этом было такого особенного?.. ерунда ведь, в сущности…)
Рассматриваешь плёночку сперва, а потом, конечно, выбрасываешь, предварительно скатав в тугой шарик. И по новой!..

Или губу, бывало, чуть прикусишь изнутри нечаянно, и потом всё время хочется прикусить ещё и ещё, пока там не станет припухлость, и вкус совсем другой, когда языком трогаешь…
Потом даже немножко больно, и мешает… а поздно уже.
И с заусенцем такая же ерунда.

Зуб когда молочный качается, его специально языком раскачиваешь всё больше и больше… пока уже можно подцепить острый краешек, отходящий от десны. Язык всё время туда лезет. И страшно немножко, а всё равно лезет. А взрослым не говоришь – вдруг начнут сразу смотреть, трогать… или, не дай бог, помочь захотят! Нет уж.

А в ванной вот, вообще, интересно. Лежишь себе так, ладошку под водой поставишь вертикально – и пальцы сразу короткие делаются. А потом горизонтально повернёшь – и ладошка такая сразу узенькая, и пальцы такие длинные.
А потом на пальцах ещё подушечки начинают морщиться от горячей воды ( это если долго в ванной болтаться). И смотришь сразу – а на ногах? И на ногах. Интересно!
А пузырьки от шампуня плавают по поверхности, и никак не получается так снизу ткнуть аккуратно, чтобы их не лопнуть. Сто раз пробуешь, а не получается.

А потом тебя заворачивают в большое махровое полотенце и несут в кровать, и одевают там пижаму, и укрывают одеялом по самую шею. А тебе тепло уже и так… и кожа распаренная, словно густая, что ли… и постель такая чистая-чистая, что как будто даже хрустящая. И ты лежишь весь в сладкой истоме, рассматриваешь узоры на ковре.
И сны начинают сниться ещё до того, как слипаются веки.
И ты падаешь в мягкое ватное облако и летишь, летишь…
Растёшь, значит...
pristalnaya: (зайцы Франки цв.)
Вот всегда так у женщин. Казалось бы, мелочь какая-то, фигня полная, а зацепишься глазом - и только её и видишь. И непременно какая-то гаденькая такая мелочь, которая всё остальное собой заслонит и исказит.
У меня вот прямо с детства так.
Ну чем Ромка был плох? Конфеты таскал, ходил за мной хвостиком, говорил на меня «ляля»…
Мама у него хорошая такая, из садика нас вместе забирала, мороженое покупала на двоих.
А у Ромки вечно под носом сопли. Ну вот сопли – и всё тут! И он их рукавом вытирает. И говорит мне «ляля», и конфету даёт, и улыбается.
Красота в глазах смотрящего, да. А я вижу только Ромкины сопли. И куда уж тут…

А Женька? Женька-тюбик, который в любых гостях шёл сразу в ванную и жрал зубную пасту. Даже не в пасте дело. Паста, наоборот, хорошо даже, от Женьки всегда вкусно пахло. Но у него были бледные руки. Он вообще был такой весь рыхлый и белокожий. И когда ходил, руками не размахивал. Они висели просто, как плети. Белые-белые и пухленькие.
И казалось, что взять его за руку – всё равно как гусеницу зажать в кулак. И что на руке у него непременно останется вмятина, если ткнуть пальцем.
А нас возьми да и поставь в первом классе в пару, на линейке прямо. А я руки за спину спрятала, глаза в пол, и стою. Училка волнуется, «что такое» да «что такое»? А я стою молчу. Так одна и шла в класс.

Андрюша Ковальчук троечник был. Но добрый и безобидный.
В четвёртом классе нас за одну парту сажали два раза в неделю - на немецком языке.
А у Андрюши уши торчат. Ну, знаете, не как у всех, а конкретно так торчат.
И он меня приглашает на мультики на воскресный сеанс. А как я с его ушами могу на мультики? Это же невозможно просто.
А как я ему скажу?..
Вот и пошла. А Андрюша ещё длинный такой, на голову меня выше. И я иду, а надо мной эти уши… И в кинотеатре тоже – проектор включили, а они торчат и просвечивают. Ужас!
Я даже не помню, что за мультики были.
Я только головой вертела и видела, как будто все на Андрюшины уши глядят и думают, мол, что это за девочка такая, и как это она с таким ушастым Андрюшей в кино пошла?..

А Олежка картавил. Это даже недостатком не считалось. Если бы он при этом не плевался. Просто смешно получалось, и чуть-чуть неприятно. Он мне что-то говорит, ну там про дружбу, про свой день рожденья, гулять зовёт. А я отхожу подальше, чтоб лицо не заплевал, глаза опускаю… а у него брюки короткие. До щиколоток. И коричневые сандалии поверх зелёных носков. И всё!
Короткие брюки – это всё!
И не надо уже «дгужбы», и «дня гождения», и «пгогулок под луной»…
А потом летом Олежка приезжает на велике. Такой загорелый, в шортиках, спортивный такой. А он уже с Катькой дружит. Ну и ладно, и пусть. У Катьки зубы кривые.

А после школы Вовка за мной ухаживал. Вовка на гитаре играл «Вальс Бостон». И у него всё время были красные щёки и шея. А когда он пел или смущался, шея прямо багровая становилась.
Ну не нравилось мне!.. Как пел нравилось, а краснел когда – нет.
А он ещё стал усы отпускать. Там тех усов – кот наплакал. И вообще, не шли они ему.
Мне до сих пор мужчины с усами не очень нравятся. Борода если к усам – тогда другое дело.
А Вовка меня типа на гитаре учил играть, а сам целоваться лез. А там усы эти. И шея красная. Ну, вы понимаете…

Может, я всегда просто капризная очень была, я не знаю. Или это у всех так?
А бывает, всё вроде бы хорошо, и достойный такой мужчина (ну, в смысле, достоинств у него всяких куча). И начинаются у вас настоящие отношения, по-взрослому.
А потом проходит время, иногда очень даже короткое время, и ты замечаешь какую-то мелочь, фигню, честно говоря, какую-то. И ты как хочешь себя обманывай, а эта мелочь лезет всё время в глаза, разрастаясь до неимоверных размеров.
И дело-то пустяковое – не замечать, списать на особенности или своеобразие, смириться, в конце концов! Ан нет, лезет в глаза и лезет!
Хотя, казалось бы...
pristalnaya: (Default)
Мне отлично удавался олимпийский мишка. И львёнок из мультика «про львёнка и черепаху». Я вообще, любила рисовать в детстве. Но были какие-то персонажи, которых рисовали почти все. Очень просто было рисовать белочку, зайца и кошку – в профиль. Это был один и тот же зверёк, только хвосты и уши разные. Бабочку рисовать умели все. Лягушку – тоже несложно. Некоторые оттачивали своё мастерство на лошадках или собачках. Мальчики, в основном, рисовали самолётики, танчики и машинки. Ну, иногда космос. Кстати, крейсер «Аврору» я рисовала лучше мальчиков!
Но почти у всех был период деревенских пейзажей. Домик с треугольной крышей, дым из трубы, окошко и дверь, деревянный заборчик, дорожка уходящая за горизонт. Кто-то дорисовывал собачку (если она везучая, то и будку), солнышко в уголке, цветочки или ёлочки у дома.
Ещё популярны были морские сюжеты. Лёгкие волны, далёкий парусник, несколько чаек, солнце садится в море. Кто-то рисовал остров, кругленький такой, с пальмой по центру.

…Но что-то я сильно отвлеклась. Я хотела рассказать о том, какие тонкие у меня были волосы в детстве. Но сперва ещё немножко о принцессах.
Практически все девочки моего времени рисовали принцесс. Миниатюрная корона, узкая осиная талия и пышная юбка до самой земли. Туфли можно было и не дорисовывать. Многие любили набивать руку на мелких деталях: пуговички, фалды, складки, рюшечки воротнички, рукава-фонарики… Но помните волосы? Это была такая сплошная фигурная волна в виде греческой буквы «омега». Густая такая грива до плеч. Ещё это могла быть коса. Коса была толщиной с принцессинскую руку. Были варианты с двумя хвостиками и бантиками, но тогда это была уже не принцесса, а просто девочка.

В детстве мне очень хотелось иметь длинную толстую косу, как у принцесс на картинках. А была коротенькая, тоненькая и смешная. Поэтому перед первым классом мама сделала мне модную стрижку «Карэ». То ли мама плохо управлялась с ножницами, то ли у неё были свои представления о «Карэ», но стрижка получилась странной и не очень праздничной. Нижний край мы попытались завить термобигудями, но ровно через десять минут, волосы опять выпрямились.
Банты я носила в детстве редко. Они на мне не держались. Бант был тяжелее пучка волос, на который крепился, поэтому он немедленно сползал и падал. Если его крепили на резинку, он падал вместе с резинкой. Единственный вариант – завязать бант строго сверху – для удержания равновесия.
С первого класса мне стали растить волосы и запрещать их стричь. А меня волосы раздражали. Они жутко электризовались, липли к одежде, были тонкими, как пух и мягкими, как мохер. Такие же волосы были у моего отца.

После десятого класса я обстригла чёлку и сделала химическую завивку на всю длину волос (это значит, до самой попы), чтобы на выпускном быть красавицей. Учитывая отсутствие в то время всяких новомодных парикмахерских средств и характеристику моих волос, ни один здравомыслящий человек на это не пошёл бы. Но я пошла. Недели две я не могла расчесать волосы. Я их и мыла, и расслаивала, и мазала чем только можно – всё безуспешно, сплошная пакля. На выпускной пришлось идти с волосами, собранными в тугой спутанный хвост. Завивка держалась ещё полгода, в течение которых я выдрала чуть ли не половину волос и сломала дюжину расчёсок.
Чувство несправедливости и зависти время от времени охватывало меня при виде роскошных локонов у подруг или густых вьющихся волос у мужчин. И тогда я шла в парикмахерскую. Я красилась в разные цвета, делала всякие стрижки, но редко была удовлетворена.

В тридцать лет я обрилась наголо. Алька запретила мне приходить за ней в школу. Она меня стеснялась. Только спустя несколько недель, когда она опросила своих одноклассников и те одобрили мой имидж, Алька начала мной гордиться.
Мои друзья удивлялись и посмеивались, но каждый норовил потрогать пробивающуюся щетинку на ощупь. Поэтому в то время меня много гладили по голове. Оказалось, что сзади, чуть выше края волос у меня есть родимое пятнышко. Оказалось, что у меня голова довольно правильной формы. Оказалось, что обритая женщина вызывает нежность, смешанную с желанием пожалеть и защитить. Мне всегда нравилась такая смесь.
А потом я уехала надолго в Италию. И смотрелась там очень смешно со своим белобрысым сантиметровым ёжиком на голове. У итальянок не бывает плохих волос. В этом смысле они совсем не обделены. Но отчего-то именно там я стала чувствовать себя хорошо. Там всё было логично. Я просто другая, не местная. И волосы у меня другие.

У всех моих мужчин были густые волосы. И у Алькиного папы тоже. Я мечтала, что дочери достанутся отцовские кудри. Но достались мои. Ей достались мои глаза, мои острые плечи, родимое пятно, мои длинные пальцы… В детстве она рисовала принцесс с тонкой талией и толстой косой. Но лучше всего ей удавались лошади, с роскошной развевающейся гривой. Морские пейзажи и домики в деревне по-прежнему были в моде, бабочки и лягушки шли на «ура», прекрасно получались белочки и зайчики в профиль. Только олимпийского мишку давно не рисуют. А в остальном - мало что меняется…
pristalnaya: (Default)
Мне отлично удавался олимпийский мишка. И львёнок из мультика «про львёнка и черепаху». Я вообще, любила рисовать в детстве. Но были какие-то персонажи, которых рисовали почти все. Очень просто было рисовать белочку, зайца и кошку – в профиль. Это был один и тот же зверёк, только хвосты и уши разные. Бабочку рисовать умели все. Лягушку – тоже несложно. Некоторые оттачивали своё мастерство на лошадках или собачках. Мальчики, в основном, рисовали самолётики, танчики и машинки. Ну, иногда космос. Кстати, крейсер «Аврору» я рисовала лучше мальчиков!
Но почти у всех был период деревенских пейзажей. Домик с треугольной крышей, дым из трубы, окошко и дверь, деревянный заборчик, дорожка уходящая за горизонт. Кто-то дорисовывал собачку (если она везучая, то и будку), солнышко в уголке, цветочки или ёлочки у дома.
Ещё популярны были морские сюжеты. Лёгкие волны, далёкий парусник, несколько чаек, солнце садится в море. Кто-то рисовал остров, кругленький такой, с пальмой по центру.

…Но что-то я сильно отвлеклась. Я хотела рассказать о том, какие тонкие у меня были волосы в детстве. Но сперва ещё немножко о принцессах.
Практически все девочки моего времени рисовали принцесс. Миниатюрная корона, узкая осиная талия и пышная юбка до самой земли. Туфли можно было и не дорисовывать. Многие любили набивать руку на мелких деталях: пуговички, фалды, складки, рюшечки воротнички, рукава-фонарики… Но помните волосы? Это была такая сплошная фигурная волна в виде греческой буквы «омега». Густая такая грива до плеч. Ещё это могла быть коса. Коса была толщиной с принцессинскую руку. Были варианты с двумя хвостиками и бантиками, но тогда это была уже не принцесса, а просто девочка.

В детстве мне очень хотелось иметь длинную толстую косу, как у принцесс на картинках. А была коротенькая, тоненькая и смешная. Поэтому перед первым классом мама сделала мне модную стрижку «Карэ». То ли мама плохо управлялась с ножницами, то ли у неё были свои представления о «Карэ», но стрижка получилась странной и не очень праздничной. Нижний край мы попытались завить термобигудями, но ровно через десять минут, волосы опять выпрямились.
Банты я носила в детстве редко. Они на мне не держались. Бант был тяжелее пучка волос, на который крепился, поэтому он немедленно сползал и падал. Если его крепили на резинку, он падал вместе с резинкой. Единственный вариант – завязать бант строго сверху – для удержания равновесия.
С первого класса мне стали растить волосы и запрещать их стричь. А меня волосы раздражали. Они жутко электризовались, липли к одежде, были тонкими, как пух и мягкими, как мохер. Такие же волосы были у моего отца.

После десятого класса я обстригла чёлку и сделала химическую завивку на всю длину волос (это значит, до самой попы), чтобы на выпускном быть красавицей. Учитывая отсутствие в то время всяких новомодных парикмахерских средств и характеристику моих волос, ни один здравомыслящий человек на это не пошёл бы. Но я пошла. Недели две я не могла расчесать волосы. Я их и мыла, и расслаивала, и мазала чем только можно – всё безуспешно, сплошная пакля. На выпускной пришлось идти с волосами, собранными в тугой спутанный хвост. Завивка держалась ещё полгода, в течение которых я выдрала чуть ли не половину волос и сломала дюжину расчёсок.
Чувство несправедливости и зависти время от времени охватывало меня при виде роскошных локонов у подруг или густых вьющихся волос у мужчин. И тогда я шла в парикмахерскую. Я красилась в разные цвета, делала всякие стрижки, но редко была удовлетворена.

В тридцать лет я обрилась наголо. Алька запретила мне приходить за ней в школу. Она меня стеснялась. Только спустя несколько недель, когда она опросила своих одноклассников и те одобрили мой имидж, Алька начала мной гордиться.
Мои друзья удивлялись и посмеивались, но каждый норовил потрогать пробивающуюся щетинку на ощупь. Поэтому в то время меня много гладили по голове. Оказалось, что сзади, чуть выше края волос у меня есть родимое пятнышко. Оказалось, что у меня голова довольно правильной формы. Оказалось, что обритая женщина вызывает нежность, смешанную с желанием пожалеть и защитить. Мне всегда нравилась такая смесь.
А потом я уехала надолго в Италию. И смотрелась там очень смешно со своим белобрысым сантиметровым ёжиком на голове. У итальянок не бывает плохих волос. В этом смысле они совсем не обделены. Но отчего-то именно там я стала чувствовать себя хорошо. Там всё было логично. Я просто другая, не местная. И волосы у меня другие.

У всех моих мужчин были густые волосы. И у Алькиного папы тоже. Я мечтала, что дочери достанутся отцовские кудри. Но достались мои. Ей достались мои глаза, мои острые плечи, родимое пятно, мои длинные пальцы… В детстве она рисовала принцесс с тонкой талией и толстой косой. Но лучше всего ей удавались лошади, с роскошной развевающейся гривой. Морские пейзажи и домики в деревне по-прежнему были в моде, бабочки и лягушки шли на «ура», прекрасно получались белочки и зайчики в профиль. Только олимпийского мишку давно не рисуют. А в остальном - мало что меняется…
pristalnaya: (Default)
Я вечером бежала домой, наигравшись с детьми на улице. Лет пять мне было или шесть. До школы ещё. И заставала порой плачущую на кухне бабушку и пьяного орущего деда. Они часто скандалили по вечерам, когда дед с работы приходил. И я тогда оставалась во дворе, садилась на деревянный ящик возле сарая и ждала. Было зябко и грустно, и страшно чуть-чуть. И какая-то обречённость вжимала мою голову в плечи, а тоску в сердце… Скоро дед устанет воевать и уснёт на диване, прямо в одежде. И бабушка выйдет за мной во двор, и будет долго целовать меня в макушку и сжимать крепко мои ладони дрожащими руками.
А пока я сидела на ящике и чертила длинным прутиком на земле квадратики и кружочки. И думала, а что как я была бы другой совсем девочкой, и жила бы вон в том красивом доме через дорогу, где весело светятся окна. И вечером мама звала бы меня ужинать. Но сперва мыть руки: «И где ты так извозилась, замарашка моя?» И мы бы вместе накрывали на стол. И папа приходил бы с работы, а я бы бежала в коридор: «Я сама открою! Я сама!» И он бы целовал меня и подбрасывал к потолку большими руками: «Как тут без меня моя Принцесса?» И мы бы все дружно смеялись и шли на кухню.
И у меня была бы целая собственная комната! И настоящий аквариум с рыбками! И я бы боялась червячков, которыми их кормит папа: «Ах ты, трусиха моя!» И на моей кровати сидело бы в ряд пять красивых кукол. Или даже десять!
А перед сном мама читала бы вслух сказку. Или пела бы тихонько песню. А я бы знала все слова, но не подпевала бы, а только держала бы маму за руку, и смотрела бы, как на потолке чуть шевелится тень от занавески.
И мама бы поправляла мне одеяло и выходила из комнаты, оставляя приоткрытой дверь с полоской света. А я бы тихонько вставала и подходила на цыпочках к окну, и смотрела бы во двор напротив. И думала бы, а что это там за девочка сидит на ящике? И что она там рисует своим прутиком? И почему ей разрешают гулять так поздно?..

November 2015

S M T W T F S
1234567
891011121314
151617181920 21
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 07:59 am
Powered by Dreamwidth Studios