pristalnaya: (Default)
Во время обыска Михол Ковальски, урождённый Михаил Гамерман, закопал банку с деньгами и драгоценностями в огороде своей тёщи, слепой польки Ядвиги Ковальской. Место он пометил, воткнув черенок грабель, который его жена Тереза, любящая во всём порядок и контроль, выдернула и сложила обратно в сарай в тот же вечер, возвращаясь с детьми из города.

Ещё при регистрации брака Михол взял фамилию жены из эстетических соображений, а не из страха или расчёта, как полагали родственники невесты. Вдовствующую Терезу он брал с детьми, поэтому выразить своё недовольство никто не осмелился.
Меж тем, никакие ухищрения не помогли Михолу избежать ареста и ссылки. Не отличавшийся крепким здоровьем, он скончался в лагере спустя два месяца, измученный пытками, голодом, вшами и воспалением лёгких.

Ядвига до самых заморозков уговаривала дочь начать поиски денег в огороде. Но Тереза, уверенная, что сбережения были конфискованы, сочла мать тронувшейся рассудком, и на все уговоры только злилась и раздражалась. Именно они, в конце концов, послужили причиной отправки матери в дом miłosierdzia при госпитале в Бельско-Бяла.

Спустя 30 лет Гдышек Вольский, купивший небольшой участок земли в Миеховицах у внучки Ядвиги Ковальской, при закладке фундамента своего особняка нашёл стеклянную банку с золотыми украшениями и пачкой сгнивших банкнот. Там же находилось свидетельство о рождении на имя некого Гамермана (далее неразборчиво) и остатки облигаций государственного займа, вышедшие из обихода.

Витой платиновый браслет был припрятан к юбилею супруги; золотые часы проданы через племянника-ювелира; несколько цепочек и серьги переплавлены в мужской перстень с инициалами «GW».
Два обручальных кольца были отданы знакомому стоматологу-протезисту и превращены в восемь золотых коронок, по которым жена в своё время и опознает труп Гдышека Вольского, выловленный из котлована на окраине Катовиц.

Судьба золотых часов неизвестна. Но что касается перстня - он будет заложен в ломбард супругой покойного «GW» и выкуплен (по истечении срока закладной) неким Стефаном Межинским. В Варшаве из перстня будут сделаны два филигранных нательных крестика, один из которых Стефан подарит новорожденной крестнице Терезе Ковальской, названной то ли в честь католической Святой из Калькутты, то ли в память покойной прабабушки из Миеховиц.
pristalnaya: (Default)
Во время обыска Михол Ковальски, урождённый Михаил Гамерман, закопал банку с деньгами и драгоценностями в огороде своей тёщи, слепой польки Ядвиги Ковальской. Место он пометил, воткнув черенок грабель, который его жена Тереза, любящая во всём порядок и контроль, выдернула и сложила обратно в сарай в тот же вечер, возвращаясь с детьми из города.

Ещё при регистрации брака Михол взял фамилию жены из эстетических соображений, а не из страха или расчёта, как полагали родственники невесты. Вдовствующую Терезу он брал с детьми, поэтому выразить своё недовольство никто не осмелился.
Меж тем, никакие ухищрения не помогли Михолу избежать ареста и ссылки. Не отличавшийся крепким здоровьем, он скончался в лагере спустя два месяца, измученный пытками, голодом, вшами и воспалением лёгких.

Ядвига до самых заморозков уговаривала дочь начать поиски денег в огороде. Но Тереза, уверенная, что сбережения были конфискованы, сочла мать тронувшейся рассудком, и на все уговоры только злилась и раздражалась. Именно они, в конце концов, послужили причиной отправки матери в дом miłosierdzia при госпитале в Бельско-Бяла.

Спустя 30 лет Гдышек Вольский, купивший небольшой участок земли в Миеховицах у внучки Ядвиги Ковальской, при закладке фундамента своего особняка нашёл стеклянную банку с золотыми украшениями и пачкой сгнивших банкнот. Там же находилось свидетельство о рождении на имя некого Гамермана (далее неразборчиво) и остатки облигаций государственного займа, вышедшие из обихода.

Витой платиновый браслет был припрятан к юбилею супруги; золотые часы проданы через племянника-ювелира; несколько цепочек и серьги переплавлены в мужской перстень с инициалами «GW».
Два обручальных кольца были отданы знакомому стоматологу-протезисту и превращены в восемь золотых коронок, по которым жена в своё время и опознает труп Гдышека Вольского, выловленный из котлована на окраине Катовиц.

Судьба золотых часов неизвестна. Но что касается перстня - он будет заложен в ломбард супругой покойного «GW» и выкуплен (по истечении срока закладной) неким Стефаном Межинским. В Варшаве из перстня будут сделаны два филигранных нательных крестика, один из которых Стефан подарит новорожденной крестнице Терезе Ковальской, названной то ли в честь католической Святой из Калькутты, то ли в память покойной прабабушки из Миеховиц.
pristalnaya: (Default)
Свен Ланге жил отшельником на той окраине хутора, которая под самым лесом.
Его первая жена утонула в пруду спустя две недели после венчания.
А вторая жена бежала с молодым цыганом, оставив Свену малолетнюю дочь Зою, больного пса Хорве, неспокойную совесть и одинокую старость.
Свен Ланге изготовлял огородные пугала. И не было второго такого мастера на всю округу.
Зою забрали на воспитание дальние родственники.
Пёс Хорве издох от тоски и старости.

Свен Ланге набивал головы пугал сеном, рисовал им лица и одевал в платья своих жён.
Его считали помешанным, но пугала исправно покупали и увозили в соседние селения.
Пугала Свена Ланге приносили счастье и удачу. Где во дворе стояло такое пугало, там урожай был богаче, дети здоровее, мужчины сильнее, а женщины радостней.
И только самому Свену от них не было никакого проку.

Свен Ланге отдал богу душу зимой, в самые лютые февральские холода.
В тот год выпало столько снега, что Зоя не смогла приехать проститься с отцом.
Но в каждом дворе стояло по одной скорбящей женщине. Их платья были присыпаны снегом, лица обращены к небу, а из глаз текли слёзы. Текли и тут же замерзали. Поэтому никто этих слёз не видел.
Да и не поверил бы.
pristalnaya: (Default)
Свен Ланге жил отшельником на той окраине хутора, которая под самым лесом.
Его первая жена утонула в пруду спустя две недели после венчания.
А вторая жена бежала с молодым цыганом, оставив Свену малолетнюю дочь Зою, больного пса Хорве, неспокойную совесть и одинокую старость.
Свен Ланге изготовлял огородные пугала. И не было второго такого мастера на всю округу.
Зою забрали на воспитание дальние родственники.
Пёс Хорве издох от тоски и старости.

Свен Ланге набивал головы пугал сеном, рисовал им лица и одевал в платья своих жён.
Его считали помешанным, но пугала исправно покупали и увозили в соседние селения.
Пугала Свена Ланге приносили счастье и удачу. Где во дворе стояло такое пугало, там урожай был богаче, дети здоровее, мужчины сильнее, а женщины радостней.
И только самому Свену от них не было никакого проку.

Свен Ланге отдал богу душу зимой, в самые лютые февральские холода.
В тот год выпало столько снега, что Зоя не смогла приехать проститься с отцом.
Но в каждом дворе стояло по одной скорбящей женщине. Их платья были присыпаны снегом, лица обращены к небу, а из глаз текли слёзы. Текли и тут же замерзали. Поэтому никто этих слёз не видел.
Да и не поверил бы.
pristalnaya: (Default)
Лаптем копал Захар лунку.
Так ему Ильинична велела. Старуха хоть и выжила из ума вовсе, а деревенские каждому слову её верили. Авторитет, не хухры-мухры!
Яблочные косточки Захар во рту держал, под языком. Пока от старухиного дома шёл, держал, пока копал - тоже.
- Семя должно сродниться с тобой. Всё о тебе узнать должно, - говорила Ильинична морщинистым беззубым ртом. - А как яблоко есть станешь, отвори свои мысли и сердце.
- Да как же я отворю, не умею я! - сокрушался Захар.
- Тогда молись, - отвечала старуха.

Захар съел яблоко, молясь. Вместе с кочерыжкой съел, как велено. А косточки – под язык. Прямо чувствовал, как они набухают там и оживают.
А потом выплюнул в лунку, да босыми ногами притоптал.
И помолился ещё, на всякий случай.
И землю перекрестил – для закрепления эффекта.

- На третий год деревце пересадишь, - учила Ильинична, - на пятый начнёт плодоносить.
- Выходит, целых пять лет ждать? - возмущался Захар.
- Эка, скорый какой! – Ильинична сложила на коленках морщинистые руки. - Только на седьмой год яблоки родятся те самые – молодильные! Вот тогда и начнётся новая твоя жизнь…

Захар сходил к колодцу, принёс воды в ковше, полил не скупясь.
Шёл домой светлый весь, радостный. Думал о том, что надо бы плетень завтра починить, а на будущей неделе ставни подкрасить.
А в голове уж картинка проявлялась, как цветёт его яблонька, как обещает Захару новую, молодую жизнь, праведную да благую.
Пришёл Захар домой, выпил чаю, лёг в постель, да и помер.

Photobucket
pristalnaya: (Default)
Лаптем копал Захар лунку.
Так ему Ильинична велела. Старуха хоть и выжила из ума вовсе, а деревенские каждому слову её верили. Авторитет, не хухры-мухры!
Яблочные косточки Захар во рту держал, под языком. Пока от старухиного дома шёл, держал, пока копал - тоже.
- Семя должно сродниться с тобой. Всё о тебе узнать должно, - говорила Ильинична морщинистым беззубым ртом. - А как яблоко есть станешь, отвори свои мысли и сердце.
- Да как же я отворю, не умею я! - сокрушался Захар.
- Тогда молись, - отвечала старуха.

Захар съел яблоко, молясь. Вместе с кочерыжкой съел, как велено. А косточки – под язык. Прямо чувствовал, как они набухают там и оживают.
А потом выплюнул в лунку, да босыми ногами притоптал.
И помолился ещё, на всякий случай.
И землю перекрестил – для закрепления эффекта.

- На третий год деревце пересадишь, - учила Ильинична, - на пятый начнёт плодоносить.
- Выходит, целых пять лет ждать? - возмущался Захар.
- Эка, скорый какой! – Ильинична сложила на коленках морщинистые руки. - Только на седьмой год яблоки родятся те самые – молодильные! Вот тогда и начнётся новая твоя жизнь…

Захар сходил к колодцу, принёс воды в ковше, полил не скупясь.
Шёл домой светлый весь, радостный. Думал о том, что надо бы плетень завтра починить, а на будущей неделе ставни подкрасить.
А в голове уж картинка проявлялась, как цветёт его яблонька, как обещает Захару новую, молодую жизнь, праведную да благую.
Пришёл Захар домой, выпил чаю, лёг в постель, да и помер.

Photobucket
pristalnaya: (Default)
Родилась Аксинья под осиной на опушке.
Мать положила её в авоську, подвесила на сук, да и сгинула.
Кричала Аксинья так громко, что онемела. Кормили Аксинью белки да куницы, поили птицы да дожди.
Подросла Аксинья, обломился сук, порвалась авоська.
Встала Аксинья, отряхнулась и пошла домой.
Шла Аксинья по Руси, заглядывала в окна, стучала в двери.
«Кто там?» - спрашивают.
Молчит Аксинья.
Постоит и дальше идёт. А за ней молва тянется. Ходит, мол, Аксинья, детей пугает, стариков тревожит, дом себе ищет. Запирайте ставни, закрывайте двери, не пускайте в хату.
Кореньями питалась Аксинья, воровала яйца из гнёзд, языком ягоды давила. Летом в ручьях купалась, зимой спала в медвежьих берлогах.
Поспит, выйдет на солнышко, отряхнётся, да и снова домой идёт.
Весь мир обошла Аксинья. Всё, что можно, повидала. Вернулась к своей опушке.
Нет нигде у Аксиньи дома.
Нашла свою авоську, да и повесилась на суку. А чего жить-то?
pristalnaya: (Default)
Родилась Аксинья под осиной на опушке.
Мать положила её в авоську, подвесила на сук, да и сгинула.
Кричала Аксинья так громко, что онемела. Кормили Аксинью белки да куницы, поили птицы да дожди.
Подросла Аксинья, обломился сук, порвалась авоська.
Встала Аксинья, отряхнулась и пошла домой.
Шла Аксинья по Руси, заглядывала в окна, стучала в двери.
«Кто там?» - спрашивают.
Молчит Аксинья.
Постоит и дальше идёт. А за ней молва тянется. Ходит, мол, Аксинья, детей пугает, стариков тревожит, дом себе ищет. Запирайте ставни, закрывайте двери, не пускайте в хату.
Кореньями питалась Аксинья, воровала яйца из гнёзд, языком ягоды давила. Летом в ручьях купалась, зимой спала в медвежьих берлогах.
Поспит, выйдет на солнышко, отряхнётся, да и снова домой идёт.
Весь мир обошла Аксинья. Всё, что можно, повидала. Вернулась к своей опушке.
Нет нигде у Аксиньи дома.
Нашла свою авоську, да и повесилась на суку. А чего жить-то?
pristalnaya: (Default)
Он здоровенный такой был! Одной ногой на площади стоял, а другой – почти у самого леса, за станцией. Когда не шевелился, никто даже внимания не обращал. Кому охота ходить с задранной головой? А он деликатный такой, по ночам только передвигался, чтобы не пугать никого, хотя при его-то росте…

Имя у него ещё такое было… тяжёлое. Ну, неподъёмное такое - тонн пять, пожалуй, если не больше. Никто не осмеливался. А он ещё скромный очень, не навязывался особо, да и вообще, старался не шуметь. Наверху тишина такая, красота, прямо летать охота, что при его размерах…

Шнурок, бывало, на ботинке развяжется, а он стоит, ждёт. А ну, как кого испугает ненароком, если ручищами своими шевелить начнёт? А внизу уже собралось всех полно – снуют туда-сюда, дорогу освобождают, в свистки свистят. А ему неудобно прямо, готов сквозь землю провалиться. Пробовал даже босиком, но как-то оно…

Питался облаками. Очень удобно. Главное, пища не тяжёлая, а наоборот. Если день солнечный, на небе ни облачка, значит, очень голодный был. А если всё тучами затянуто, значит, хандрит, аппетита нет, значит, дождь. Тогда под ним все собираются, сухо потому что, и всё расстояние от площади до станции…

Бывало, как затоскует, как надумает всякого - сядет на корточки и плачет. Только это очень редко. В последний раз целое небольшое море наплакал. Теперь там курорт и пляжи. Оно, конечно, веселее, но глаза сильно устают. А отвлечься как? Они же там, внизу, через одного плавать не умеют. А раз сам всё заварил, значит…

Он поначалу думал, если много-много облаков съесть, внутри должна такая лёгкость и летучесть образоваться, что вопрос с перемещениями можно будет как-то иначе решить. Он даже спал с открытым ртом. Но самолёты всё время язык царапали, поэтому приходилось пригибаться каждый раз, когда…
pristalnaya: (Default)
Он здоровенный такой был! Одной ногой на площади стоял, а другой – почти у самого леса, за станцией. Когда не шевелился, никто даже внимания не обращал. Кому охота ходить с задранной головой? А он деликатный такой, по ночам только передвигался, чтобы не пугать никого, хотя при его-то росте…

Имя у него ещё такое было… тяжёлое. Ну, неподъёмное такое - тонн пять, пожалуй, если не больше. Никто не осмеливался. А он ещё скромный очень, не навязывался особо, да и вообще, старался не шуметь. Наверху тишина такая, красота, прямо летать охота, что при его размерах…

Шнурок, бывало, на ботинке развяжется, а он стоит, ждёт. А ну, как кого испугает ненароком, если ручищами своими шевелить начнёт? А внизу уже собралось всех полно – снуют туда-сюда, дорогу освобождают, в свистки свистят. А ему неудобно прямо, готов сквозь землю провалиться. Пробовал даже босиком, но как-то оно…

Питался облаками. Очень удобно. Главное, пища не тяжёлая, а наоборот. Если день солнечный, на небе ни облачка, значит, очень голодный был. А если всё тучами затянуто, значит, хандрит, аппетита нет, значит, дождь. Тогда под ним все собираются, сухо потому что, и всё расстояние от площади до станции…

Бывало, как затоскует, как надумает всякого - сядет на корточки и плачет. Только это очень редко. В последний раз целое небольшое море наплакал. Теперь там курорт и пляжи. Оно, конечно, веселее, но глаза сильно устают. А отвлечься как? Они же там, внизу, через одного плавать не умеют. А раз сам всё заварил, значит…

Он поначалу думал, если много-много облаков съесть, внутри должна такая лёгкость и летучесть образоваться, что вопрос с перемещениями можно будет как-то иначе решить. Он даже спал с открытым ртом. Но самолёты всё время язык царапали, поэтому приходилось пригибаться каждый раз, когда…
pristalnaya: (Default)
Есть такой один кот… Чёрный, как смоль, быстрый, как ветер, хитрый, как дьявол. В разные времена его по-разному звали: Маркиз, Баюн, Том, Василий… Настоящего его имени никто не знает.
Тот кот перебегает дорогу человеку только раз в жизни. И тут уж человек ничего не может поделать, кроме как идти следом за котом. Тот кот выводит человека из одного дома и заводит в другой. А возврата оттуда нет уже никому.
Поэтому многие боятся чёрных котов, перебегающих дорогу. Иди знай, а вдруг тот самый?
И в новый дом кота принято пускать первым. На всякий случай.

* * *

В посёлке Богоугодном и народ такой был. Смирные, тихие, верующие.
Град рассаду побил – так, значит, надобно. Медведь забор повалил – не нужен, видать, в том месте забор. Только головами качают да молятся.
В один год почта горела – никто не тушил. Раз горит – так свыше велено.
Во время смерча Гаврилу деревом привалило. Сильно-то не покалечило, а высвободиться – никак.
Лежит Гаврила, жена ему еду носит. Мать тёплых вещей передала. Дети приходят наказы слушать. Мужики – поболтать да самогону попить. Бабы – поглядеть, посудачить да помолиться.
Ничего так жилось Гавриле, хорошо даже жилось. Не жаловался.
Много думать стал, философствовать, народ учить. В очередь к нему записывались.
Куда там Диогену с его бочкой!
Со временем разбогател Гаврила на подношениях, прославился. Родня ему дом справила, прямо вокруг поваленного дерева.
Теперь на том месте церквушка стоит. Имени Гаврилы Богоугодного.

* * *

Если рыба плывёт, поворотившись к тебе правым боком, хватай, не раздумывая. Славная уха будет или заливное, или таранька.
Если же левым боком – не тронь, от греха подальше. Иначе тут же к ладони прирастёт. Рука по локоть чешуёй покроется. Так до смерти и проходишь с ведром воды на плече. Чтоб рыба, значит, не подохла да тебя за собой не сгубила.

* * *

У Маньки из верхней деревни шкаф был непростой - безразмерный шкаф. Скелетов туда помещалось – тьма-тьмущая.
Бабы как прознали, стали своих стаскивать, которых девать некуда. Манька не против была.
По вечерам бывало скелет какой достанет, разглядывает, косточки пальчиком гладит.
Мало-помалу стала названия суставов различать, анатомией увлеклась. Выучилась. Теперь в городе преподаёт. Никакая теперь не Манька - Мария Фёдоровна.
Шкаф с собой увезла.

* * *

Степан лихо с косой управлялся, сена всегда больше других у него было. А в личной жизни был неудачлив, застенчив и пуглив.
Женщины у Степана появились, когда он косой себе стопу оттяпал в страду. Беда-то оно беда, а нет лиха без добра.
Сперва его сестричка в больнице пожалела - молодой парень, неглупый, рукастый.
Потом - почтальонка Томочка. Ещё позже – Любка-доярка. И ещё другая доярка. Вообще, доярок у Степана много было. Жалели…
Молва по району пошла – Казанова, мол, одноногий!
Один малолеток сдуру тоже себе ногу оттяпал. Еле до больницы довезли. Так одноногим бобылём и помер. Судьба потому что такая.
pristalnaya: (Default)
Есть такой один кот… Чёрный, как смоль, быстрый, как ветер, хитрый, как дьявол. В разные времена его по-разному звали: Маркиз, Баюн, Том, Василий… Настоящего его имени никто не знает.
Тот кот перебегает дорогу человеку только раз в жизни. И тут уж человек ничего не может поделать, кроме как идти следом за котом. Тот кот выводит человека из одного дома и заводит в другой. А возврата оттуда нет уже никому.
Поэтому многие боятся чёрных котов, перебегающих дорогу. Иди знай, а вдруг тот самый?
И в новый дом кота принято пускать первым. На всякий случай.

* * *

В посёлке Богоугодном и народ такой был. Смирные, тихие, верующие.
Град рассаду побил – так, значит, надобно. Медведь забор повалил – не нужен, видать, в том месте забор. Только головами качают да молятся.
В один год почта горела – никто не тушил. Раз горит – так свыше велено.
Во время смерча Гаврилу деревом привалило. Сильно-то не покалечило, а высвободиться – никак.
Лежит Гаврила, жена ему еду носит. Мать тёплых вещей передала. Дети приходят наказы слушать. Мужики – поболтать да самогону попить. Бабы – поглядеть, посудачить да помолиться.
Ничего так жилось Гавриле, хорошо даже жилось. Не жаловался.
Много думать стал, философствовать, народ учить. В очередь к нему записывались.
Куда там Диогену с его бочкой!
Со временем разбогател Гаврила на подношениях, прославился. Родня ему дом справила, прямо вокруг поваленного дерева.
Теперь на том месте церквушка стоит. Имени Гаврилы Богоугодного.

* * *

Если рыба плывёт, поворотившись к тебе правым боком, хватай, не раздумывая. Славная уха будет или заливное, или таранька.
Если же левым боком – не тронь, от греха подальше. Иначе тут же к ладони прирастёт. Рука по локоть чешуёй покроется. Так до смерти и проходишь с ведром воды на плече. Чтоб рыба, значит, не подохла да тебя за собой не сгубила.

* * *

У Маньки из верхней деревни шкаф был непростой - безразмерный шкаф. Скелетов туда помещалось – тьма-тьмущая.
Бабы как прознали, стали своих стаскивать, которых девать некуда. Манька не против была.
По вечерам бывало скелет какой достанет, разглядывает, косточки пальчиком гладит.
Мало-помалу стала названия суставов различать, анатомией увлеклась. Выучилась. Теперь в городе преподаёт. Никакая теперь не Манька - Мария Фёдоровна.
Шкаф с собой увезла.

* * *

Степан лихо с косой управлялся, сена всегда больше других у него было. А в личной жизни был неудачлив, застенчив и пуглив.
Женщины у Степана появились, когда он косой себе стопу оттяпал в страду. Беда-то оно беда, а нет лиха без добра.
Сперва его сестричка в больнице пожалела - молодой парень, неглупый, рукастый.
Потом - почтальонка Томочка. Ещё позже – Любка-доярка. И ещё другая доярка. Вообще, доярок у Степана много было. Жалели…
Молва по району пошла – Казанова, мол, одноногий!
Один малолеток сдуру тоже себе ногу оттяпал. Еле до больницы довезли. Так одноногим бобылём и помер. Судьба потому что такая.
pristalnaya: (Default)
Жил да был такой народец, у которого ни сказок своих, ни легенд не было. Фантазия у них была бедная, память короткая, а лень великая.
Поэтому они приворовывали у соседей.
Если сказка с плохим концом попадалась, то это плохое тут же в народе поселялось и всякое зло творило. А если с хорошим концом - то сказка тут же забывалась, и никто не мог вспомнить ни слова.
Так чужое зло весь народ и повывело. И как звался тот народ теперь никто и не знает. Только легенда вот такая ходит.

* * *

В зайце была утка, в утке яйцо, в яйце игла, в игле ушко, в ушке верблюд.
Застрял верблюд – ни туда, ни сюда.
Любил Кощей верблюда, как свою душу - двугорбую, на свободу рвущуюся.
Сломал Иван иглу, освободил верблюда.

* * *

Пелагея Егоровна жила в большом медном тазу.
В младенчестве её мать в нём купала. В детстве Пелагея играла в нём на солнышке, игрушки мыла, пузыри пускала. Из всех девок в деревне самая чистая была.
Взял Пелагею замуж рыбак Данила. К воде он привычный был, в русалок верил и всякую другую чудную живность.
Родила ему Пелагея в тазу трёх сыновей. Все рыбаки.
А как померла, в том тазу её обмыли, да вместе с ним и схоронили. Долго Данила сокрушался, как же она там без воды-то совсем.

* * *

Митька вязал лыко. Корзинки плёл, лапти всякие. Как пьяного встретит, лыко из него вынет и плетёт. А тот сразу трезвым становится, но опосля болеет долго. Потому как алкоголю организм не принимает, а душа просит.
Кто покрепче был, тот снова пить начинал через время. А Митька всё вязал лыко и вязал.
Народ на Руси крепкий – не переводится лыко.
pristalnaya: (Default)
Жил да был такой народец, у которого ни сказок своих, ни легенд не было. Фантазия у них была бедная, память короткая, а лень великая.
Поэтому они приворовывали у соседей.
Если сказка с плохим концом попадалась, то это плохое тут же в народе поселялось и всякое зло творило. А если с хорошим концом - то сказка тут же забывалась, и никто не мог вспомнить ни слова.
Так чужое зло весь народ и повывело. И как звался тот народ теперь никто и не знает. Только легенда вот такая ходит.

* * *

В зайце была утка, в утке яйцо, в яйце игла, в игле ушко, в ушке верблюд.
Застрял верблюд – ни туда, ни сюда.
Любил Кощей верблюда, как свою душу - двугорбую, на свободу рвущуюся.
Сломал Иван иглу, освободил верблюда.

* * *

Пелагея Егоровна жила в большом медном тазу.
В младенчестве её мать в нём купала. В детстве Пелагея играла в нём на солнышке, игрушки мыла, пузыри пускала. Из всех девок в деревне самая чистая была.
Взял Пелагею замуж рыбак Данила. К воде он привычный был, в русалок верил и всякую другую чудную живность.
Родила ему Пелагея в тазу трёх сыновей. Все рыбаки.
А как померла, в том тазу её обмыли, да вместе с ним и схоронили. Долго Данила сокрушался, как же она там без воды-то совсем.

* * *

Митька вязал лыко. Корзинки плёл, лапти всякие. Как пьяного встретит, лыко из него вынет и плетёт. А тот сразу трезвым становится, но опосля болеет долго. Потому как алкоголю организм не принимает, а душа просит.
Кто покрепче был, тот снова пить начинал через время. А Митька всё вязал лыко и вязал.
Народ на Руси крепкий – не переводится лыко.
pristalnaya: (Default)
Одна девочка очень любила всё маленькое: маленьких пупсиков, маленькие стёклышки, маленькие часики. Ей нравились маленькие детки с маленькими пальчиками, маленькие чашечки и маленькие звёздочки.

Другая девочка очень любила всё большое: больших кукол, большое море, большие пирожные. Ей нравились большие деревья, большие книги, большие собаки с большими глазами.

Первая девочка вышла замуж за маленького мужчинку и родила ему маленьких деток, засадила цветами маленькие клумбы и навязала сто пар маленьких рукавичек. Она пекла крошечное печенье для маленькой кондитерской и не знала расстояния больше, чем дорога от дома до маленькой церкви.

Вторая девочка полюбила великана с огромными руками, и поселилась в его большом доме. Она купила большие шкафы и кресла, готовила еду в больших кастрюлях и штопала носки большой швейной иглой. Спать она могла только в больших кроватях и путешествовала в самой большой карете.

Прошла целая куча больших зим и целая тьма маленьких вёсен.
По странной случайности девочек похоронили рядом.
Их надгробия были совершенно одинакового размера.
Среднего размера.
Потому что могильщику не было никакого дела до их привычек.
Ему, вообще, нет дела до чужих жизней. У него другая работа.
pristalnaya: (Default)
Одна девочка очень любила всё маленькое: маленьких пупсиков, маленькие стёклышки, маленькие часики. Ей нравились маленькие детки с маленькими пальчиками, маленькие чашечки и маленькие звёздочки.

Другая девочка очень любила всё большое: больших кукол, большое море, большие пирожные. Ей нравились большие деревья, большие книги, большие собаки с большими глазами.

Первая девочка вышла замуж за маленького мужчинку и родила ему маленьких деток, засадила цветами маленькие клумбы и навязала сто пар маленьких рукавичек. Она пекла крошечное печенье для маленькой кондитерской и не знала расстояния больше, чем дорога от дома до маленькой церкви.

Вторая девочка полюбила великана с огромными руками, и поселилась в его большом доме. Она купила большие шкафы и кресла, готовила еду в больших кастрюлях и штопала носки большой швейной иглой. Спать она могла только в больших кроватях и путешествовала в самой большой карете.

Прошла целая куча больших зим и целая тьма маленьких вёсен.
По странной случайности девочек похоронили рядом.
Их надгробия были совершенно одинакового размера.
Среднего размера.
Потому что могильщику не было никакого дела до их привычек.
Ему, вообще, нет дела до чужих жизней. У него другая работа.
pristalnaya: (Default)
Одна девочка очень хотела попасть на необитаемый остров. Чтобы там никто не учил её жить, не контролировал и, вообще, не путался под ногами. И у неё всё получилось. Но очень быстро такое положение дел перестало казаться таким привлекательным. И даже более того…

Одна девочка очень хотела побыстрее вырасти, чтобы перестать чувствовать себя виноватой, чтобы не бояться ответственности, чтобы всем доказать… Она быстро выросла, но вина и страх лишь усугубились. А доказывать всё равно приходится каждый раз.

Одна девочка очень хотела выйти замуж и нарожать много-много детей.
Она очень рано вышла замуж. И нарожала много-много. И всю жизнь об этом жалела. Потому что любовь пришла позже, гораздо позже.

Одна девочка очень хотела несметного богатства. И что бы она ни делала, она думала лишь об этом. И когда она, наконец, добилась сладкой жизни, она перестала ощущать её вкус. Всё вокруг стало пресным.

Одна девочка очень хотела казаться умной и взрослой. И всю жизнь она казалась умной и взрослой.
Так дурой и состарилась.
pristalnaya: (Default)
Одна девочка очень хотела попасть на необитаемый остров. Чтобы там никто не учил её жить, не контролировал и, вообще, не путался под ногами. И у неё всё получилось. Но очень быстро такое положение дел перестало казаться таким привлекательным. И даже более того…

Одна девочка очень хотела побыстрее вырасти, чтобы перестать чувствовать себя виноватой, чтобы не бояться ответственности, чтобы всем доказать… Она быстро выросла, но вина и страх лишь усугубились. А доказывать всё равно приходится каждый раз.

Одна девочка очень хотела выйти замуж и нарожать много-много детей.
Она очень рано вышла замуж. И нарожала много-много. И всю жизнь об этом жалела. Потому что любовь пришла позже, гораздо позже.

Одна девочка очень хотела несметного богатства. И что бы она ни делала, она думала лишь об этом. И когда она, наконец, добилась сладкой жизни, она перестала ощущать её вкус. Всё вокруг стало пресным.

Одна девочка очень хотела казаться умной и взрослой. И всю жизнь она казалась умной и взрослой.
Так дурой и состарилась.
pristalnaya: (Default)
Родя сидел посреди двора на большом бревне и внимательно наблюдал, как два муравья пытаются тащить щепку. Щепка была большая, и у муравьёв получалось плохо. Родя не выдержал и одним щелчком отправил муравьёв на землю вместе со щепкой. На мгновение он почувствовал себя всесильным, а потом снова заскучал.
Мужики почти разгрузили все брёвна и курили теперь у крыльца. Один подсел к Роде.
- Здорово, малец!
- Не малец я! Мне уже семь с половиной исполнилось! – Родя выпятил грудь, но мужик щёлкнул его по носу и Родя снова ссутулился и втянул голову в плечи.
- Ишь ты… «Не малееец»! – мужик засмеялся хрипло, потом закашлялся.
- Слезай давай, сейчас рубить будем. Иди куда, поиграй в другом месте.
Родя собрался спрыгнуть с бревна, но передумал:
- А можно, я тоже?
- Что тоже? Да ты хоть с топором-то обращаться умеешь?
- Я научусь! Делов-то!
- Делов-то! – передразнил Родю мужик. – Ишь ты, умелец! Научишься опосля. У нас вон работа стоит. Иди себе.
Родя неохотно слез с бревна и медленно поплёлся к калитке.
- Ну и не надо, - бормотал он обиженно. – Я ещё так научусь, так... что вы все увидите… лучше всех научусь!
- Да не дуйся ты! - крикнул мужик вслед. – Тебя зовут-то как?
- Родионом зовут, - сказал Родя, - Родионом…
pristalnaya: (Default)
Родя сидел посреди двора на большом бревне и внимательно наблюдал, как два муравья пытаются тащить щепку. Щепка была большая, и у муравьёв получалось плохо. Родя не выдержал и одним щелчком отправил муравьёв на землю вместе со щепкой. На мгновение он почувствовал себя всесильным, а потом снова заскучал.
Мужики почти разгрузили все брёвна и курили теперь у крыльца. Один подсел к Роде.
- Здорово, малец!
- Не малец я! Мне уже семь с половиной исполнилось! – Родя выпятил грудь, но мужик щёлкнул его по носу и Родя снова ссутулился и втянул голову в плечи.
- Ишь ты… «Не малееец»! – мужик засмеялся хрипло, потом закашлялся.
- Слезай давай, сейчас рубить будем. Иди куда, поиграй в другом месте.
Родя собрался спрыгнуть с бревна, но передумал:
- А можно, я тоже?
- Что тоже? Да ты хоть с топором-то обращаться умеешь?
- Я научусь! Делов-то!
- Делов-то! – передразнил Родю мужик. – Ишь ты, умелец! Научишься опосля. У нас вон работа стоит. Иди себе.
Родя неохотно слез с бревна и медленно поплёлся к калитке.
- Ну и не надо, - бормотал он обиженно. – Я ещё так научусь, так... что вы все увидите… лучше всех научусь!
- Да не дуйся ты! - крикнул мужик вслед. – Тебя зовут-то как?
- Родионом зовут, - сказал Родя, - Родионом…

November 2015

S M T W T F S
1234567
891011121314
151617181920 21
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 07:58 am
Powered by Dreamwidth Studios